Далёкие, близкие - Андрей Седых
На первой же репетиции разыгрался скандал, при воспоминании о котором большая вена на лбу Кусевицкого еще полвека спустя наливалась кровью... Юный дирижер остановил оркестр один раз, потом еще, требуя каких-то особенных нюансов и нового подхода. Тогда поднялся старый оркестрант и сказал: ’’Майне херрен,[18] мы не можем допустить, чтобы молодой человек нас учил, как играть Бетховена”. Дирижер не растерялся. Положил палочку на пульт и сказал:
— Если вы не желаете играть так, как я хочу — до свиданья.
И вышел. За него вступился концертмейстер. ’’Как вам не стыдно! — сказал он. То, что говорит Кусевицкий, очень оригинально и интересно. Мы артисты и не вправе отказываться от такого опыта”. Кусевицкого вернули. И Бетховен был сыгран именно так, как он хотел.
Шли годы славы. В 1924 году С. А. Кусевицкий приехал в С. Штаты. Бостонский Симфонический оркестр переживал после Никиша период упадка. Через две недели после приезда Сергей Александрович сказал тростистам оркестра, что он возьмет на себя руководство только, если ему дадут полную свободу реорганизовать его по собственному усмотрению. Нужно было восстановить дисциплину, уволить неспособных, омолодить весь состав.
— Откуда вы возьмете новых, талантливых музыкантов? — спросили Кусевицкого.
— Привезу из Европы.
За два года Кусевицкий привез из Европы около 60 новых первоклассных инструменталистов. — Бостонский оркестр в течение последующих 25 лет, пока во главе его стоял Сергей Александрович, стал одним из лучших оркестров в мире.
’’Беркширский музыкальный центр” начат был в 1934 году очень скромно. Кусевицкий создал летнюю школу для музыкантов в Тенглвуде. Но состав преподавателей был таков (Борис Гольдовский, Леонард Бернштейн, Гр. Пятигорский и др.), что в Тенглвуд устремились толпы любителей музыки. Концерты устраивались на ферме одной меценатки, потом в именье миссис Горэм Брукс, которая предоставила его в полное распоряжение Музыкального Центра. Сначала была гигантская палатка, потом выстроили театр с раздвижным потолком; задняя стена убиралась и в теплые летние ночи тысячи людей, сидя на траве, под звездным небом, наслаждались симфоническими концертами Кусевицкого... В эти годы маэстро жил в единственном местном отеле, где ему отводили две комнаты. В одной была его спальня, в другой стоял рояль и он принимал посетителей, репетировал, жил... Несколько лет спустя, когда я с женой приехал погостить к Кусевицкому по его приглашению, у него уже было замечательное именье ’’Саранак”, — удивительный барский дом с парком и террасой, с которой открывался необыкновенный вид на Беркширские горы. Сергей Александрович водил нас по комнатам и сам по-детски восхищался: все было так красиво, удобно и, главное, весь этот дом и парк ему принадлежали! Помню рассказ об этой необыкновенной покупке. Кусевицкий пожаловался губернатору Коммонвелса Массачусетс, что ему неудобно жить в отеле. Губернатор посоветовал купить дом. ’’Сколько у вас есть денег?” — спросил он. Средства были ограниченные.— Сергей Александрович имел не то десять, не то двадцать тысяч в банке. ’’Этого вполне достаточно, — решил губернатор. — У меня есть для вас подходящий дом”. Дом этот какая-то меценатка пожертвовала Массачусетсу для культурных целей. И штатная легислатура провела немедленно закон: продать С. А. Кусевицкому дом со всей обстановкой за 10.000 долларов. Даже по тем временам цена эта была до смешного скромная — это был скорее подарок... Так Сергей Александрович стал помещиком. В доме царили две дамы, — жена Ольга Александровна (урожд. Наумова, племянница покойной Наталии Константиновны) и его долголетняя сотрудница и секретарша Бостонского оркестра Генриета Леопольдовна Гиршман, — та самая московская меценатка и красавица, портрет которой кисти Серова висит сегодня в Третьяковской галерее. Генриета Леопольдовна, скончавшаяся несколько лет назад в Ницце, была женщиной старого закала и командовала учениками Кусевицкого. Помню, как однажды, за завтраком, она сказала молодому музыканту и ученику, что неприлично держать руки на столе во время обеда... Музыкант этот стал теперь знаменит на весь мир; хорошим манерам, впрочем, несмотря на уроки Генриеты Леопольдовны, он, кажется, так и не научился.
Ольга Александровна Кусевицкая, скончавшаяся в 1977 году, жила летом в ’’Саранаке”, который стал для нее слишком большим и, вероятно, непосильным бременем. Она пользовалась этим именьем пожизненно, а потом дом превратили в музыкальный музей Кусевицкого, — тут все его напоминает. Бледная, почти аскетической внешности, Ольга Александровна до самой своей смерти считалась ’’первой леди” Тенглвуда, председательствовала на фестивалях, присутствовала на всех концертах и всегда находила несколько приветливых слов для музыкантов и для тех, кто помнили и любили Кусевицкого.
А память о нем жива. Существует ’’Музыкальный Фонд им. С. А. Кусевицкого”, созданный Ольгой Александровной, который заказывает произведения молодым композиторам. Ведь С. А. Кусевицкий при жизни был новатором, — как много он исполнял произведений молодых композиторов! Он любил помогать молодых, открывать новые таланты. Никто не сделал так много для популяризации в Америке таких композиторов, как Сибелиус, Прокофьев, Шостакович. Он был одновременно и классиком и модернистом в музыке и я записал однажды, что он мне сказал: в музыке нельзя забыть о классиках, являющихся источником наших постоянных вдохновений, но музыка не есть нечто окаменевшее в старых рамках и формах, — музыка должна всегда отражать дух своего времени. Он неизменно исполнял Бетховена, но из современных композиторов выше всех ставил Прокофьева, которого считал ’’неиссякаемым” и восторгался Шостаковичем, — он утверждал, что после Бетховена никто не написал такого грандиозного ’’адажио” как Шостакович в его Восьмой симфонии. И все же, Прокофьева он принимал безоговорочно, а насчет Шостаковича говорил, что ’’для окончательного суждения нужна правильная перспектива”...
Так много можно еще написать о Сергее Александровиче, но нужно, однако, кончать. Я хочу заключить словами, которые когда-то сказал мне Сергей Александрович и которые дают ключ к его высокому и чистому искусству:
“Музыка исходит от дирижера к оркестру и потом возвращается от оркестра к дирижеру... Для меня оркестр — один сложный инструмент, и я
