Далёкие, близкие - Андрей Седых
— ...Меня надо распружинить, так я крепко закручен. До чего я дотерпелся — и сам себя пугаю — самопуг — задену пепельницу и на звяк — отвечу вздрогом. Чувствую, что все кончено без надежды на возврат прошлого, такого жгучего. А своими недугами я погружаюсь в темное рабство. И все-таки искра жизни — мои желания не угасли. Вот и сейчас, как бы я ожил, слушая чтение.
— ...1 января 1957. Новогодний сон. Я проснулся и протянул руку к часам, а часов нет. Кто-то прокрался ко мне и стянул часы. Меня поразило безвременье.
— ...Напор затей, а осуществить не могу — глаза! Сегодня весь день мысленно писал, а записать не мог! Записывается быстро — а никто ничего не поймет!
— ...Я не знаю своего последнего дня, но что это последние дни — я знаю. От слабости не смотрю на свет. Только чтение выводит меня в жизнь. Не поднимаясь писал, вспоминая наш прощальный вечер. Весь день так легко выговаривались слова — пишу в воздухе — и вдруг понял, не будет восстановлено — невозможно.
— Ну, запишите, Гоголь, сегодня весна, мне письмо...
На этой записи дневник оборвался.
С. А. КУСЕВИЦКИЙ
26 июля 1974 года исполнилось сто лет со дня рождения Сергея Александровича Кусевицкого. Сто лет! А ведь среди нас — немало людей, которые знали его лично и бывали на симфонических концертах этого выдающегося дирижера. В былые времена об ушедших артистах оставалась только память, да воспоминания современников о манере их исполнения. Мы не знаем, как звучала скрипка Паганини, какова была интерпретация и качество звука у Шопена или Листа, или как звучала ’’Патетическая Симфония” в первом исполнении под управлением Чайковского, за несколько дней до его смерти.
Все это изменилось со времени изобретения звукозаписи на пластинку и на магнитофонную ленту. Будущие поколения будут знать, как звучал голос Шаляпина в ’’Борисе Годунове”, как дирижировал Тосканини и как вел Бостонский Симфонический оркестр Сергей Александрович Кусевицкий. Все это в наше время записывается, сохраняется и исполняется, — артисты получили некое подобие бессмертия, их искусство продолжает для нас жить.
Так продолжает жить и Кусевицкий, зарегистрировавший при жизни с Бостонским и другими оркестрами множество симфоний и концертов. Музыку Кусевицкого можно и сегодня услышать на радио, зарегистрированные им пластинки имеются в продаже и их можно получить во всех музыкальных библиотеках. Мне хотелось бы в день столетнего юбилея вспомнить о самом человеке. Кусевицкий когда-то много рассказывал о себе, о своей трудной юности, — кое-что из старых записей сохранилось в моем архиве.
Он родился в Вышнем Волочке, около Твери, 26 июля 1874 года. Мать свою Кусевицкий потерял, когда ему было три года, он почти ее не помнил. А отец был бедным еврейским скрипачом и с детства привил сыну любовь к музыке. К слову сказать, Кусевицкий позже крестился, но еврейского своего происхождения никогда не скрывал. Он был одним из организаторов Израильского Симфонического оркестра, дирижировал им, завещал ему свою парижскую нотную библиотеку. Помню, как однажды в Леноксе, рассказывая о прошлом, он вдруг с необыкновенным жаром и гордостью сказал мне:
— Мой отец был еврейским ’’клезмером”. Знаете вы, что это такое? Свадебным музыкантом! И это он привил мне любовь к музыке, она была у меня от рождения в крови...
Какое трудное начало! Когда Сереже исполнилось 14 лет он взял у отца 3 рубля и с этим ’’капиталом” уехал в Москву, рассчитывая поступить там в консерваторию.
— У меня, конечно, не было денег платить в консерваторию, — рассказывал он. — Сафонов меня выгнал, я пришел к нему поздно, учеников он больше не принимал. Отправился я в Филармонию и узнал, что там тоже не принимают. Начал просить, чтобы мне дали поговорить с директором П. А. Шостаковским. Впустили меня в какую-то узкую комнату. За роялем сидел человек с длинными волосами и играл. Потом остановился, обернулся и спросил: ’’Тебе что?”.
— Петр Адамович, хочу учиться музыке.
Он еще раз посмотрел на меня и резко сказал: — ’’Поздно!”.
— И вот тут, — вспоминал Кусевицкий — меня охватило отчаяние. Я расплакался и начал кричать: ”Не уйду! Я хочу учиться! Я должен, я буду учиться!”... — Шостаковский посмотрел на меня с неожиданной нежностью, обнял и приласкал: ”Ну, хорошо, хорошо... Будешь учиться. Только не на рояле. Ты должен взять такой инструмент, на котором можно учиться бесплатно, да вдобавок еще получить небольшую стипендию”.
Было таких только три инструмента: фагот, тромбон и контрабас. Что делать? Контрабас...
Судьба моя была решена. Принесли контрабас. Я был совсем маленький, щуплый и даже держать его как следует не мог. Показали, как взять несколько нот. Я взял их. Это было нечто вроде экзамена: абсолютный слух. Так я стал контрабасистом. И до того я не любил вначале этот инструмент, что учитель-чех грозился:
— Выгоню из класса!
Пришлось заниматься усерднее. И вот, подите же, — постепенно так увлекся, что поверил: контрабас самый лучший и самый выразительный инструмент в мире.
Я слышал несколько раз, как играл Кусевицкий на контрабасе соло. Это было редчайшее наслаждение: он сливался с инструментом, который в руках его пел, приобретал необыкновенную певучесть и теплоту звука.
Его уже знали в России, в Берлине, в Париже. Появилась настоящая страсть, — влечение к дирижерству. Уроков дирижерского искусства Кусевицкий ни у кого не брал, но не пропускал ни одного выступления прославленного Никиша и не сводил глаз с маэстро.
— Техника его меня страшно интересовала, — рассказывал Кусевицкий. — Слушал, наблюдал и постепенно во мне начала созревать потребность взять в руки дирижерскую палочку. Очень помогла моя любовь к драматическому искусству, к которому дирижерство так близко.
Кусевицкий делал меньше движений, чем многие другие дирижеры, но эти движения были свободны. Этому научил его Художественный Театр... М. Е. Вейнбаум, который был также дружен с Кусевицким, рассказывает в своей книге ”На разные темы”: ”В 1901 году произошла у Кусевицкого знаменательная встреча. Девушку звали Наталья Константиновна Ушкова. Она стала женой Кусевицкого. Ее отец был очень богат: владелец фирмы ’’Губкин и Кузнецов”. Зять-дирижер ему полюбился. Он бывало говорил ему: ’’Серж, вот мой карман, бери из него сколько хочешь”.
