Теория печали Милевы Эйнштейн - Славенка Дракулич
На мгновение ей хочется оказаться сейчас у Цангеров с мальчиками и прижаться щекой к щеке Альберта. Хочется почувствовать знакомую смесь запахов: табака и его кожи. Затрепетать, как когда-то, когда она возвращалась поездом из Нови-Сада, а он встречал ее на вокзале. Хотелось, пусть и молча, сидеть напротив и просто смотреть на него. «Но он все еще мой муж», – думает Милева и на мгновение забывает об их «деловых отношениях».
Если бы они встретились, если бы она тоже пришла к Цангерам, то попросила бы Альберта выйти ненадолго в другую комнату. Он не смог бы ей отказать, раз уж она там. Он сел бы за стол и не спеша набил трубку. Милева сказала бы, что нехорошо ей самой принимать все решения насчет мальчиков. И что у нее действительно нет сил ссориться с ним из-за денег на новые ботинки или школьные учебники. «Они растут, у них больше потребностей, Альберт, – сказала бы она. – Тэтэ скоро пойдет в школу».
Он дотянулся бы до нее через стол и взял ее за руку. Она не стала бы сопротивляться. Его прикосновение ей очень дорого. «Не стоит так, – сказал бы он мягко, – ты знаешь, что только все усложняешь и мне, и себе».
Тогда она все-таки убрала бы руку, опасаясь, что за слишком интимным жестом последует что-то неприятное. «То, что я собираюсь тебе сказать, дается мне нелегко», – сказал бы он ей. «Я знаю, Альберт, ты хочешь поговорить о разводе», – сказала бы она. «Да, нам нужно поговорить о разводе, пришло время», – подтвердил бы он. «Не время, Альберт, еще не время».
Он вздохнул бы и покачал головой – какая упрямая женщина, какой тяжелый характер. Милева резко поднялась бы и вышла из комнаты. Оказавшись на безопасном расстоянии от него, она почувствовала бы, что ноги вдруг отказывают.
«Вот, даже в моем воображении наша встреча заканчивается ссорой. Меня опустошает одна только мысль о наших спорах». Если бы Альберт согласился поговорить, она точно знает, что могла бы ему сказать: «Альберт, поверь мне, худшего времени ты не мог найти! Не буду обременять тебя своими тревогами, но знаешь ли ты, что Милош на фронте в России? Мы ничего о нем не знаем, погиб ли он или в плену. Мы давно не получали от него писем и обезумели от тревоги, Зорка сходит с ума, я без работы и в долгах. Боюсь, что не смогу в одиночку справляться с мальчиками, которые вскоре станут юношами. Пожалуйста, не настаивай на разводе сейчас. Давай подождем еще немного».
Милева расстраивается, что не может представить себе ничего, кроме ссоры. Еще больше ее огорчает, что Альберт передал ей через сына: он не хочет с ней встречаться.
Милева замечает, что не злится на него за это решение, а, напротив, покорно принимает его. После двух лет переговоров, прямо как на настоящей войне, у нее иссякли силы, и она вынуждена объявить об отступлении. Иногда ей кажется, что перепады его настроения по любому поводу, от поведения Ганса Альберта до денег, сведут ее с ума. В один момент он добр, в другой – несправедливо требователен. Она больше не может защищать его перед детьми и объяснять, почему у него нет времени их навещать. Если бы не близкие друзья, ей было бы невыносимо. Цангер и Бессо, особенно Цангер, берут на себя большую часть забот о Гансе Альберте. И теперь Альберт вдруг хочет получить ее согласие на развод под таким неубедительным предлогом. И к тому же не соглашается с ней видеться. Она знает: на этот раз у него тоже не хватит смелости встретиться с ней лицом к лицу.
В больничной палате тихо. Только слышно, как удаляются шаги медсестры.
Это Зорка приводила мальчиков навестить ее? Нарциссы – ее любимые цветы. Милева не припоминает, чтобы Зорка сообщала о своем приезде. Может быть, все-таки приехала? Возможно, Ганс Альберт больше не может заботиться о Тэтэ? Зорка и себе самой едва способна помочь, не говоря уже о Милеве. Она замкнута, все сильнее хромает и не носит ортопедическую обувь. Часто грубит матери. Отец пишет, что она все больше отдаляется от них, а от других людей и подавно. Относится к ним с подозрением и повторяет, что все хотят причинить ей вред. «Хуже всего, что спорить с ней становится все труднее, она не принимает никаких разумных доводов, Мица. Нам придется привыкнуть жить с ее болезнью», – пишет отец Милеве. Его тяготит их нынешнее положение, еще тяжелее писать о нем: одна дочь воспитывает детей в одиночестве в Цюрихе, здоровье другой все хуже, а от сына никаких вестей.
Все это ее сокрушило. Сокрушило – это действительно точное слово. Она сражалась с невидимым врагом, и враг победил. В последнее время Милева проигрывает все сражения. Проснувшись среди ночи от сильных болей в левой руке, она едва дождалась, когда встанет Ганс Альберт, чтобы послать его за Цангером. Тот немедленно пришел. «Возможно, у тебя случился сердечный приступ, – говорит он, – надо в больницу». У нее не было сил встать. Она не хотела шевелиться. Целых две недели пролежала дома. Лучше не становилось, и вот теперь она наконец-то в больнице.
Только сейчас она замечает конверт на прикроватной тумбочке. Открывает его и узнает почерк Хелены: «Дорогая Мица, сегодня днем я была у тебя с твоими мальчиками. Тебе только что сделали инъекцию, и ты заснула, поэтому мы сразу ушли. Но я снова приду завтра в три, мне сказали, что это приемные часы. Не беспокойся о мальчиках, выздоравливай скорее. С любовью, Хелена».
«С любовью, Хелена…» Она приехала из Лозанны, чтобы навестить ее. Еще есть люди, которым она небезразлична. Заслуживает ли она вообще такого внимания давней подруги? Милева плачет. Нет причины сдерживать слезы и притворяться храброй, когда рядом нет никого, кто мог бы это
