Наталья Баранова-Шестова - Жизнь Льва Шествоа (По переписке и воспоминаниям современиков) том 1

Книгу[65] Зинаиде Афанасьевне вышлю. Я бы давно выслал, если бы знал ее адрес. Сегодня же напишу в «Шиповник», так что недели через две она, верно, получит ее. Кланяйтесь ей от меня сердечно.

Отчего это Вы на лето никуда, дальше Версаля, не выбрались? Я, правда, никогда в Версале не бывал — но не думаю, чтоб в июле, особенно нынешнем, там было хорошо. И у нас жарко — но, по крайней мере, купаться можно было. В ноябре Вы в Россию едете? В Киев только или тоже в столицах побываете? Может и мне придется ехать — нельзя слишком долго не приезжать в Россию. Но мы с Вами, наверно, разминемся, так как я, едва ли, раньше февраля, и даже конца февраля, выеду отсюда. (С.Г.Пети, 5.09.1911).

У нас все благополучно. Фаня необыкновенно хлопочет о том, чтобы твое «завещание» было пунктуально исполнено. Вытащили и уже запаковали бутылки от М. (?). Отправили Шварцу[66]20 франков. Дети бегут спать в 8 ч. 17 минут. Сегодня Наташу к доктору отправили — угадай с кем!? С Люсей. Люся сама предложила себя в качестве старшей. Кажется, первый раз в жизни в этой роли — до сих пор ее водили. Правда, по этому случаю разрешили им в Женеве побаловаться мороженым и пирожными. Еще Наташа не вернулась — так что она уже тебе завтра напишет, а Таня теперь сидит, потеет над письмом. С кролечкой Фаня пока очень хорошо. /…?/ и даже за столом Фаня старается — тоже во исполнение твоего завещания — много по-немецки говорить. Правда, сегодня случилось за столом такое событие, которое всеми обсуждалось — кошка принесла котенку мышь. Рогдай[67] увидел, вырвал мышь и в одно мгновение, у нас на глазах, проглотил ее. Герман кричал не своим голосом — по его мнению собака не должна мышей есть. Кролечка ужасалась и оправдывала его. Конечно, все заговорили по-немецки. Фаня /…?/ сказала, что если Герман не прекратит своих /…?/ с Рог- даем, она перестанет к обеду выходить. Мне кажется, что я стал писать письма вроде Наташи. Ничего? Мне просто хочется поболтать с тобой, как мы болтали, когда ты, бывало, приходила наверх на нашу половину обо всяких пустяках. Тогда кажется, что ты вроде как будто приехала на минутку в Коппе. Вообще остались привычки, которые с тобой связаны. Я по утрам бегу в сад смотреть крученных панычей — как, бывало, с тобой смотрели. Сегодня Наташа мне компанию сделала. Остальные все относятся к панычам равнодушно, несмотря на то, что на них сегодня появился необыкновенно красивый темно-розовый цветок. Жду с нетерпением писем от тебя. Пиши тоже подробно обо всяких пустяках, вовсе не нужно, чтобы письма были непременно по важному поводу. Наоборот, хорошо, когда вообще без поводов пишется. (Жене, Коппе, [сент. 1911(?)]).

За Рогдаем числилось немало других проделок. Один раз летом, пока Шестов купался, он разбросал его одежду по всему саду. Конец Рогдая был печален. Как-то Наташа пошла по поручению в Коппе и взяла его с собой. У него была привычка бросаться на автомобили и пытаться укусить шины крутящихся колес. На этот раз он был раздавлен автомобилем. Все жители «Виллы де Соль» были расстроены, и Шестов долго утешал Наташу, на глазах которой приключилась эта беда. Впоследствии у Шестовых были другие собаки, фоксы — Аллалей и Мис, а раньше, во Фрей- бурге, — черный пудель Неро. Неро была собака очень умная, но избалованная, никого не слушала. Как-то поехали на трамвае в лес, на прогулку. Неро куда-то убежал и, конечно, не послушался, когда его стали звать. Вернулись домой без Неро, в удрученном настроении. Когда собрались уже ложиться спать, услышали лай за дверью — о радость! То Неро вернулся. Об этом приключении часто вспоминали и дивились, что собака смогла прибежать домой по совсем ей незнакомой дороге.

В 1911 г. Е.Герцык навестила Шестова в Коппе. Она пишет в своих воспоминаниях:

Проезжая Швейцарией, заехала к Шестову, который жил теперь в Coppetв двухэтажном домике — его приюте вплоть до войны. Жена его была где-то во Франции, получая последние докторские licences. Внизу, в идеально чистой кухне, пожилая немка накрывала на стол. Лев Исаакович, отозвав меня в сторону, подробно объяснил мне, что они здороваются с ней за руку и обедает она с ними за одним столом. Через несколько часов в глубокой рассеянности объяснил мне все это вторично. Трогательна была его забота о ближнем, продиравшаяся сквозь омертвелость души. Мне уж было не ново, что в последние годы спала та могучая творческая волна, которая в молодости вынесла его из тяжелого кризиса, но никогда я не видела его таким опустошенным. И я сидела против него нищая, скованная своим неизжитым личным. День тянулся бесконечно. Гуляли с румяными девочками. Говорили об ужасах реакции в России, Шестов, морщась от боли, но не видя, не ища связи между этими внешними бедствиями и путями духа.

Была еще сестра его, д-р философии — молодая и молчаливая. Был зять — еврей, долго и мечтательно игравший нам вечером на рояле в маленьком салончике верхнего этажа. Потом все разошлись, а мы с Львом Исааковичем все сидели, и я не могла оторвать глаз от его выразительных пальцев, мучительно теребивших страницы книг. (Герцык, стр.106, 108).

В январе и феврале 1912 г. Шестов ездил в Россию. Он побывал в Киеве, Москве и Петербурге. Он пишет Фане и Герману:

Ну вот, наконец, вырвался я из Киева и приехал в Москву — все письма отсюда начинаю я с этой фразы. Я просидел в Киеве две с половиной недели — ждал возвращения Миши и Льва и мне так надоело, что рассказать трудно…

Думал было не ехать в Петербург, но это оказалось буквально неисполнимым. Поднялся в П. такой протест, что я /…?/, что было бы «возмутительно», если бы не заехал. К тому же, когда я еще в следующий раз попаду в П.

Напишите мне на адрес Лев. [Левина][68] Свечной пер. 17, несколько слов. Если скоро напишете, письмо еще застанет меня. (Москва, 27.01.1912).

После своего возвращения в Швейцарию он опять встретился с Е.Герцык. Она пишет в своих воспоминаниях:

И вот на берегу того же Женевского озера, мы опять встретились и оба — другие. Март и апрель 12-го года я прожила в Лозанне с братом…

Я списалась с Шестовым. Он приехал, вошел к нам в горном костюме, оживленный… Часа четыре проговорив, вопреки обыкновению делясь даже интимными переживаниями своими. А потом с такою же горячностью вникая в философские споры Москвы. Рассказал, что второй год с интересом читает средневековых мистиков, но больше всего Лютера, в котором нашел не пресного реформатора, а трагический дух сродни Нитше, сродни ему. Мы стали видаться. От великой нежности к Шестову, я даже читаю толстенный том: Денифле-католик — о Лютере.

Мне особенно памятно, с каким подъемом в одну из встреч Шестов говорил об Ибсене, выделяя заветную его тему: страшнее всего, всего гибельней для человека отказаться от любимой женщины, предать ее ради долга, идеи. От женщины, т. е. от жизни, что глубже смысла жизни. Указывая на перекличку этой темы у Ибсена через много десятилетий от его юношеских «Северных богатырей» и до самых последних драм «Габриэль Боркман» и «Когда мы мертвы»… Из этой мысли позднее, а м.б. тогда же, выросла статья Шестова об Ибсене[69]…