Пианист из Будапешта. Правдивая история музыканта, пережившего Холокост - Роксана де Бастион
Наступили сумерки, и я заблудился. Я совершенно потерялся. Вокруг был только снег, и ничего, кроме снега, и я, один, посреди этой пустоты. Тогда я взмолился к Богу, чтобы он подсказал мне дорогу, и, словно услышав мою молитву, вдалеке вдруг забрезжил свет.
Стефан особенно подчеркивает последнее слово. Воодушевленный этой картиной, Стефан ускоряет шаг, направляясь к мерцающему впереди огоньку. Он издали различает тени деревьев, а подойдя ближе, видит, что они обрамляют тропинку, в конце которой ярко горит свет. Волна возбуждения прерывается мыслью: кого бы он там ни встретил, тот вряд ли проникнется к нему сочувствием. Но Стефан колеблется всего пару секунд: по позвоночнику пробегает сомнение и тут же исчезает. Он продолжает свой путь, зная: другого выбора, кроме как довериться судьбе, у него нет.
Свет льется из окон небольшого домика на перекрестке тропинок. Соблюдая осторожность, он выбирает конюшню. Онемевшей от холода рукой Стефан поднимает засов на железной двери и осторожно открывает ее. Вздох облегчения вырывается из груди, когда он обнаруживает, что он тут совершенно один, если не считать лохматой лошади в дальнем углу, которую его присутствие совершенно не беспокоило. Стараясь издавать как можно меньше звуков, он зарывается в сено, чтобы согреться, и ненадолго проваливается в глубокий сон.
Проснувшись, Стефан решает, что разумнее остаться незамеченным, и до рассвета отправляется в путь. В условиях полнейшего одиночества все громче звучит его внутренний монолог. Он идет, мысленно торгуясь с самим собой и в конце концов обещает себе, что будет идти только до полудня, чтобы осталось достаточно времени на поиск убежища: пока не наступили сумерки и температура не упала до невыносимых значений.
Верный своему слову, Стефан придерживается этого распорядка. Несколько недель подряд он каждый день проходит примерно по 20 километров и находит себе убежище до захода солнца. Но впервые с тех пор, как я взялась изучать историю Стефана и делиться ею, книги по истории не идут по его следам. Эта одинокая прогулка по далекой стране – история, которую пережил только мой дедушка и еще несколько человек, чьи версии событий с течением времени оказались по большей части утрачены. Все, что у меня есть, – это кассетные записи. Мы остались вдвоем: Стефан, излагающий свою историю, и я, цепляющаяся за каждое его слово.
На пленке долгая пауза, прерываемая только громкими помехами. Я будто слышу, как думает Стефан. Наконец его голос вновь звучит в торжественном заключении:
То, что со мной случилось, было смертельно опасно… то, что я остался совершенно один. Я бы не хотел снова такое пережить.
В удачные дни он спит в конюшнях и свинарниках, поскольку там лучше всего сохраняется тепло. К тому же, как без обиняков заявляет Стефан, с его внешним видом ему там «самое место». Мыться негде, и он ежедневно покрывается новым слоем грязи, которая прилипает к его единственному комплекту одежды и обмороженной, изъеденной вшами коже. Его отросшие темные волосы и рыжеватая борода топорщатся, скрывая от холода тонкие черты лица. Чтобы не умереть с голоду, Стефан питается объедками, которые находит в конюшнях и свинарниках, в основном гниющим картофелем и луковой шелухой. Изредка незнакомцы помогают ему, предлагая корочку хлеба или свежие овощные объедки. Он быстро усваивает, что чем беднее люди, тем больше вероятность того, что они проявят доброту. Путь Стефана к дому – не самый быстрый и не самый прямой. Он движется зигзагами, поначалу огибая населенные районы, изредка, когда это кажется безопасным, спрашивает дорогу, чтобы убедиться, что идет на запад.
Чтобы не замерзнуть и отвлечься от тошноты и ноющей боли в животе, Стефан представляет себя в другом месте. Шагая по обдуваемой всеми ветрами снежной пустыне, он видит себя снова в Лондоне, на углу Оксфорд-стрит и Риджент-стрит, продающим шарфы оптовикам. Или видит слева от себя реку Дунай и прогуливается по набережной Будапешта после позднего шоу в «Дунакорзо».
Чтобы измерять время, Стефан прокручивает в голове музыкальные фрагменты; за время своего «удвоенного вечернего выступления» он проходит примерно от восхода до полудня и в этот момент уже знает, что пора подыскивать себе укрытие. Меня вдруг осенило, что это и моя привычка тоже – использовать музыку для измерения времени. Этому приему научил меня отец, когда я была маленькой. В частых длительных автомобильных поездках мы с ним, чтобы скоротать время в пути, иногда напевали знакомые и любимые мелодии (чтобы исполнить все песни из альбома Help! группы The Beatles, если петь в правильном темпе, потребуется 33 минуты и 55 секунд). Что, если эта особенность зародилась здесь, в снежной изоляции Стефана? Что, если мой отец научился этому у своего?
Перед Стефаном возникают разные лица. Когда он думает о Роззи, его сердце замирает. Глубина испытываемой сердечной боли заставляет его сосредоточиться. Он переключает свои мысли на Будапешт, на возвращение домой. Представляет, как входит в квартиру родителей, обнимается с ними и садится за рояль. Его тело наполняется теплом, и он ускоряет шаг. Но тут его охватывает холод иного рода. Даже если он сам вернется, другим наверняка повезет меньше.
Местонахождение Ласло Шомодьи не дает Стефану покоя. На пленках его имя встречается часто – гораздо чаще, чем имена братьев, сестер и близких друзей. Он прерывает свое повествование, резко и неожиданно сворачивает в сторону и предается размышлениям о том, какая судьба могла постигнуть друга и товарища по несчастью. Он задается вопросом, не сдался ли тот русским. Некоторые, по его словам, обсуждали такую возможность в тихих разговорах еще в трудовых лагерях. Стефан считает, что вряд ли кому-то удастся вернуться в Венгрию, отправившись на восток, но, признаться, в тот момент и его мечта вернуться домой казалась столь же несбыточной.
По двадцать километров каждый день. Наступил март, а я все еще шел…
Стефан не знает, что русская армия продвигается в том же темпе. Даже с учетом его отклонений от
