Пианист из Будапешта. Правдивая история музыканта, пережившего Холокост - Роксана де Бастион

жизнь. Я пишу и слушаю, как он играет на рояле. Вечерами в своей лондонской квартире рассматриваю карты и прикидываю, сколько времени могло занять путешествие на поезде из Венгрии в Советский Союз, сколько дней ушло на пеший переход от Старого Оскола до реки Дон. Несколько недель я была озабочена тем, чтобы выяснить, где именно в России он находился, поэтому решила перечитать главу о принудительном труде в книге «Политика геноцида». От одного предложения меня бросило в дрожь: «После прорыва советских войск под Воронежем в начале января 1943 года началось массовое уничтожение рабочих в трудовых лагерях».

Я повторяю эту фразу про себя, а потом в ужасе кричу через всю квартиру своему мужу:

– Он был в Воронеже!

В голову пришла одна идея, и я сразу почувствовала, что она должна была возникнуть раньше. Я открываю окно поиска на ноутбуке и ввожу дату «13 января 1943 года», а также простые запросы вроде «Россия» и «Вторая мировая война». Мне интересно, найду ли я какие-либо записи об этом роковом дне в истории Стефана. Конечно, вот она: терпеливо поджидающая меня информация: 13 января 1943 года началась Острогожско – Россошанская наступательная операция. Стефан стал свидетелем первого из трех этапов военного наступления Советской армии на Восточном фронте под названием Воронежско – Харьковская стратегическая наступательная операция.

Стефан об этом не знал, но пока он работал в лагере, советские солдаты ежедневно продвигались примерно на 10 километров. Как только венгерские солдаты начали отступать, Стефана и тысячи других еврейских подневольных рабочих попросту бросили на произвол судьбы, оставив без еды и других припасов в условиях русской зимы.

Я прочитала в статье следующий отрывок:

В хаосе, последовавшем за разгромом в Воронеже, многие роты трудовых лагерей распались. Командиры и охранники покинули свои посты, оставив евреев либо под контролем горстки подчиненных, либо бросив на произвол судьбы. Оставшиеся в живых рабочие трудовых отрядов, закутанные в зараженные вшами тряпки и одеяла, подвергались во время долгого отступления невероятным унижениям и пыткам. Из-за разлада в логистике их лишили даже тех скудных продовольственных пайков, которые они получали, пока их роты были еще относительно целы. Иногда немецкие или венгерские солдаты выгоняли евреев из их убежищ; они были вынуждены идти всю ночь, чтобы не замерзнуть насмерть. Истощенные голодом и холодом, зараженные вшами, многие подневольные рабочие, пережившие эту катастрофу и спасшиеся или избежавшие плена Красной армии, подхватили разные болезни. В отсутствие больниц и лекарств многие из них умерли в пути.

Я испытываю странную смесь грусти и удовлетворения, когда узнаю, что история моего деда так характерна для этой части нашей коллективной истории.

Стефан слабеет. Его состояние ухудшается, и он вынужден идти медленнее – делать короткие, но все более частые передышки. Он бредет по заросшим кустарником заснеженным полям, и пятеро мужчин впереди него то появляются, то исчезаю, из поля зрения. От усталости он плохо видит. Он останавливается, наклоняется вперед и упирается руками в варежках в колени. Пар от тяжелого дыхания обволакивает его лицо. Он поднимает глаза и видит, что его спутники тоже остановились. Они оглядываются на Стефана, жмутся друг к другу и о чем-то переговариваются. После неловкой паузы, в течение которой они переглядываются, жестикулируют и перешептываются, один из мужчин медленно подходит к Стефану. Назначенный представитель наклоняется к Стефану и ловит его взгляд.

– Иштван, прости… ты нас сильно задерживаешь.

Его слова повисают в воздухе. Стефан стоит, словно прирос к одному месту. Вокруг мертвая тишина, если не считать его тяжелого дыхания и затихающего хруста мужских шагов впереди. Он наблюдает, как пять силуэтов удаляются к серому заснеженному горизонту, пока наконец не исчезают.

Какими словами они обменялись и как они были восприняты, остается только догадываться, опираясь на подтекст и тон. В своем письме Стефан называет этих людей «друзьями», заключая это слово в горькие кавычки. На кассетах его слова произнесены с холодным сарказмом, когда он описывает, как они «провели короткое совещание», после чего сообщили, что он слишком их тормозит. Меня вдруг поражает отсутствие их имен. Истории Стефана изобилуют именами, но «друзья», которых он завел в трудовом лагере, за исключением Ласло, остаются безымянными. Как будто он стер их из памяти из-за предательства. Я мысленно ухожу внутрь себя и пытаюсь почувствовать то, что, должно быть, ощутил в тот момент он, но мне впервые это не удается. В голове звучат зловещие вступительные аккорды «Старой мельницы». Они вдруг напоминают тяжелые шаги по снегу. Я вспоминаю, как впервые услышала его голос: этот глубокий венгерский акцент и призрачные звуки фортепиано, кружащиеся на заднем плане: старая мельница «стояла одинокая и всеми покинутая».

Стефан заставляет себя идти дальше. Он в одиночку пробирается по покрытым снегом полям. Медленно, с трудом идет 6–8 часов подряд и чувствует, что его рюкзак становится все тяжелее. Он оттягивает ослабевшие плечи, и каждый шаг требует все больших усилий. Начинается внутренний монолог, в котором он взвешивает все «за» и «против» отказа от своего скудного имущества. Где-то между Воронежем и украинской границей Стефан останавливается.

Я не собираюсь жертвовать жизнью ради вещей, думает он и бросает рюкзак на землю. Он поворачивается к нему лицом и стоит неподвижно. Стефан открывает рот, и с его потрескавшихся губ слетают слова, собираются в ледяное облако и исчезают в холодном воздухе: «Или ты, или я!»

Глава 12. Добыча каждого

Я был полон решимости вернуться в Венгрию.

Обстоятельства крепко держат в тисках, зато душа непобедима. Я всегда чувствовала в себе огромную решимость. Раньше думала, что этому способствует юношеская наивность, то есть незнание того, насколько велики шансы не в мою пользу, позволяет мне шагать по миру уверенно. Но папа доказал, что я ошибалась. Он был полон прекрасной решимости, хотя и знал слишком много. Решимость сидит глубоко внутри нас. Мы сохраняем упорство даже тогда, когда шансов почти нет.

Стефан намерен продолжать идти, пока его держат ноги. Его тело измотано, сильные эмоции захлестывают: новые волны гнева, цепкое одиночество и кратковременные вспышки паники. С заходом солнца серьезность его положения становится очевидной. Температура падает до смертельных минус сорока двух градусов – странно, но Стефан упоминает в записях конкретно эту цифру. Заснеженное поле вокруг него темнеет, и в отсутствие света тишина становится звонче, обостряя его чувства и пронзая мысли. Стефан уверен в одном: он больше не хочет передвигаться ночью пешком. Придется найти убежище, иначе он замерзнет.

Подобно нарастающей мелодии, решимость