Анатолий Отян - Служба В Потешных Войсках Хх Века

Были у нас в части два человека. Сержант Николаев, секретарь комсомольской организации учебной роты, симпатичный парень, и старший сержант Чибирёв, секретарь комсомольской организации части.

Оба были хорошими парнями. Я ещё тогда был курсантом и не мог с ними общаться на равных, но иногда приходилось по службе. Я их уважал и они ко мне нормально относились, без всяких предвзятостей. Служба их шла хорошо, оба вступили в кандидаты партии. Чибирёв был уже членом партии, но, как секретарь комсомольской организации, был членом

ВЛКСМ, а попросту комсомольцем. Эти ребята были в городе по делам службы (увольнительных в Северске не было), зашли в какую-то столовую и взяли по кружке пива. И здесь их застукал патруль. Мы знаем, какой противник алкоголя был Примин, и над ними нависло тяжёлое наказание.

Ни в одном Уставе того времени не указывалось на то, что солдат не имел права выпить сто грамм водки или кружку пива. Сержант или старшина срочной службы не приравнивался к ефрейтору сверхсрочнику, у которого было больше прав, хотя по закону все люди в СССР имели равные права. Никогда, ни в одном документе военнослужащий не наказывался за распитие спиртных напитков, тем более пива.

Находились другие причины для наказания, вроде самовольной отлучки из части и т.д. ,

Вдруг, ещё днём, поступила команда всем зайти в клуб и занять места в зале. Места в зале занимаются повзводно. Зашёл со своим взводом и я. Только мы уселись, прибежал посыльный и вызвал меня опять срочно, бегом в казарму. Я побежал. В комнате для сержантов сидело несколько офицеров, и обратился ко мне старший лейтенант

Кислицин, которого я недолюбливал за косноязычие. Он например говорил: "Скотину с паразитом в больницу положил". Это значило, что он жену с ребёнком положил в больницу. Он мне сказал, что сейчас будет комсомольское собрание и мне оказано доверие выступить первым, и первым предложить наказание, которое заслужили два пьяницы.

Наказание будет самым суровым: исключение из комсомола. И это должен предложить я. А если их исключат из комсомола, их сегодня вечером исключат из партии, завтра разжалуют в рядовые и отправят разгружать цемент. Такое указание дал полковник Примин. Я дал согласие выступить и когда шёл в клуб понял на что меня толкают, и какую подлянку я согласился сделать. Я подумал вернуться и отказаться, но тогда я нагнету на себя гнев командования, а они найдут другого на первое выступление. На больших собраниях, как правило, проходит при голосовании первое предложение, и тогда обоим парням грозит цемент, а хуже не бывает. Больше того, исключение из комсомола и партии ставит крест на их дальнейшую карьеру. Это как в средние века преступникам на лбу выжигали клеймо. Так я тогда думал. И я решил изменить своё предложение. Будь что будет. Ну буду я виноват перед командованием, меня за это на цемент не пошлют, а ребятам я попробую облегчить судьбу. Я никому об этом из своих сослуживцев не успел сказать, потому что, как только я вошёл в клуб, сразу началось собрание и меня вызвали на сцену.

Я сделал вступительное слово, в котором привёл, как пример, футболиста Стрельцова которого пьянка и "звёздная болезнь" довела до тюрьмы, а затем внёс предложение обоим "нехорошим" ребятам, ставшим на путь пьянства, объявить по строгому выговору, без занесения в учётную карточку. Что тут началось. На трибуну выходили один на одним офицеры и говорили, что это наказание для них очень мягкое, что Отян, видимо, сам на грани "звёздной болезни" и поэтому вынес такое предложение, и что пьянству бой и т.д. Поставили вопрос на голосование, причём первым предложением представили вопрос об исключении. Но тут встал Володя Лукашенко из нашего взвода, (бывший шахтёр) и сказал, что ставить на голосование нужно в порядке поступлений предложений. Ведущие собрание его не захотели даже слушать. Поставили вопрос об исключении из комсомола. В зале не поднялось ни одной руки. Вскочил замполит и начал всех убеждать, что надо их исключить, им не место в передовых рядах советской молодёжи.

Опять поставили вопрос об исключении. Несколько человек подняли руки, но когда начали считать, весь зал обернулся поглядеть на них, и они быстро опустили руки. Один сержант Ференец продолжал держать.

Это был уже бунт, неслыханный в те времена, но была тогда уже хрущевская оттепель и в воздухе только чуть-чуть запахло демократией. Как потом убедились, только запахло.

Голосовали и по другим, более жёстким предложениям чем моё, но прошло моё, как самое мягкое. Собрание закрыли. Солдаты и сержанты расходились, шумно обговаривая прошедшее собрание, офицеры молча. На выходе стоял ст. лейтенант Кислицин. Я хотел пройти мимо, но он отозвал меня в сторону и зашипел в мой адрес угрозы. Именно зашипел, потому что не мог говорить громко. Я ничего не ответил.

В тот же день состоялось партсобрание, где они получили тоже по простому выговору. Мне потом рассказали, что собрание прошло примерно так же, как и комсомольское. Наутро обоих виновников этих собраний отправили в строительные части, сохранив им воинские звания, что давало им возможность нормально продолжать службу.

Только перед уходом сержант Николаев мне сказал:

– Что мы, Отян тебе плохого сделали, что ты так выступил. Неужели ты никогда не пил пиво или водку? И тебе не совестно?

Я готов был провалиться сквозь землю. Что я мог ему ответить?

Чтобы я ему тогда не говорил, всё звучало бы фальшиво. Не извиняться мне ведь было. Тем более, что я поступил правильно. Во всяком случае, мне так казалось. Не знаю, поняли эти ребята, что я для них тогда сделал или нет, но ношу груз этого укора до сего времени.

Я ожидал для себя репрессий, но прошло пару дней и отношение ко мне со стороны офицеров и моих сослуживцев ко мне стало прежним.

Интересно, что никто никогда не поднимал этот вопрос ни с каких сторон. Видимо, полковник Примин спустил это на тормозах. Как дальше сложилась судьба Николаева и Чибирёва я не знаю.

Рядом с нашей частью находился лагерь заключённых. Несколько раз я видел, как их вели куда-то. На них была чёрная одежда и было их всего человек сорок. Они были буквально окружены вооружёнными охранниками, которых было человек двадцать и половина с собаками.

Зэки шли, опустив голову и держа руки за спиной. Картина ужасная, угнетающая и западающая навсегда в память. У нас одни говорили, что это убийцы, приговорённые к смерти, другиё говорили, что изменники

Родины. (Было тогда принято слово родина писать с заглавной буквы, если речь идёт об СССР, а Бог писали с прописной, потому что Бога нет и быть не может. Такая вот орфография.).

Однажды ночью нас подняли по тревоге. Сонные мы выбежали из казармы и увидели горящее большое деревянное здание в зоне заключённых.. Нам кто-то из сержантов сказал, что побежим тушить пожар. Я ещё толком не проснулся, и первая мысль была не потерять рукавицы, чтобы не обжечь руки о горящие брёвна. Потом я смеялся над собой за эту мысль. Как сказала бы моя тёща: "Вус пожар? Вэн пожар?"