Дина Верни: История моей жизни, рассказанная Алену Жоберу - Ален Жобер

Майоль направил меня к Матиссу с таким письмом: «Матисс, посылаю вам предмет моего труда. Вы сократите его до одной линии». Предмет моего труда! Он делился. У него эта привычка была со времен «Наби». Майоль принадлежал к кругу художников, которые вели себя очень специфически. Сейчас это совершенно исчезло – во всяком случае, я с тех пор не видела ничего подобного. Я знаю художников, я их обожаю. Но те действительно были особенными. В начале ХХ века художники группировались по течениям. Была школа «Наби», и была группа «Наби». Они стояли у истоков открытий столетия. Для них, разумеется, существовал Сезанн, а после него – Гоген. И Гоген сыграл значительную роль в живописи и в скульптуре века, нашего века, двадцатого, который уже позади. «Наби» обожали Гогена. Они образовывали своего рода братство, они любили друг друга. Среди других художников такого не наблюдается. Например, они помогали друг другу. По-настоящему помогали! Один предоставлял своего маршана или своих почитателей другому. Сегодня так уже не поступают, а они это делали. Они были связаны крепкой дружбой, настоящими братскими чувствами, которые пронесли через всю свою жизнь. И Майоль был напитан этим. Я тогда их не знала, это было задолго до моего рождения. Майоль охотно разделял идеи этой группы, где все всем делились. И другие художники разделяли идеи Майоля. Что за идеи? По поводу живописи! Все они были художниками. Майоль один был скульптором, хотя и начинал как живописец.

Матисс был словоохотлив, говорил без остановки. Боннар был более молчаливым. Все художники разные. Боннар был как Майоль: когда он заканчивал работу, она его переставала интересовать. Он мог восемь лет работать над картиной, но, когда переставал о ней думать, все – ее больше не существовало, он думал о следующей. Матисс хотел сделать со мной «Олимпию». Не «Олимпию» Мане, конечно, – «Олимпию» Матисса. Но все растянулось бы на целую вечность. Я так не могла, и Майоль на это бы не пошел. А Матисс смотрел на вопрос иначе: он хотел, чтобы я провела там несколько месяцев. И я послала телеграмму Майолю, рассказав ему обо всем. Предполагалось, что я проведу месяц с Матиссом и месяц с Боннаром. И Майоль мне ответил, чтобы после месяца с Боннаром я возвращалась. Он боялся, что я застряну там на всю жизнь! «Олимпия» Матисса требовала долгого позирования. Все так и осталось в стадии проекта…

А Боннар написал картину, которая хранится здесь, в музее: «Большое темное ню». Ах, с Боннаром все было по-другому. Он очень большой художник, все еще недостаточно известный. Один из величайших художников ХХ века, но мы это еще не осознали, он не занял еще место, принадлежащее ему по праву. И это был необычайный человек. Все художники просят, чтобы натурщица сохраняла неподвижность, по крайней мере спокойствие. Только не Боннар! Нужно было не сидеть на месте – ходить, делать движения…

(АЖ) Тем не менее на этой картине вы неподвижны, замкнуты, статичны.

(ДВ) Да, я там такая, как вы говорите, но я все время ходила. В общем, Матисс, Майоль, Боннар – эти трое любили друг друга, любили по-настоящему. В душе они были молоды, и это было прекрасно.

(9)

Черные годы

(АЖ) Итак, мы в Баньюльсе в 1942 году…

(ДВ) Я практически ни с кем не разговаривала. Исключение было сделано для одного – ни на кого не похожего – персонажа. Это был виноградарь-поэт, который обрезал лозу в плавках и которого все считали тронутым. Уже поэтому мне захотелось с ним познакомиться. Был он парень с передовыми идеями, прекрасный человек. И мы стали добрыми друзьями. А Майоль, как я вам говорила, каждое воскресенье отправлял меня к Раулю Дюфи в Перпиньян, чтобы способствовать моему художественному образованию. Дюфи – роскошный человек, настоящий бокал с шампанским. С ним постоянно хохочешь. Позировала я для него немного, лишь для нескольких рисунков. Но мы много разговаривали, и я многому научилась.

Итак, Дюфи хотел, чтобы я виделась с другими людьми. «Вы очень молоды, но ни с кем из сверстников не знакомы, – сказал он мне. – А молодежь в Перпиньяне есть. Это беженцы из Парижа, очень приличные люди. Рядом с Ложей есть лавочка, называется „Парижская мода“, там есть барышни, приехавшие как раз из Парижа». Он нашел парижские семьи, познакомил меня с молодыми людьми и девушками, и для меня было счастьем – общаться со сверстниками. Потому что я жила мечтами и воспоминаниями.

Еще Дюфи направил меня к человеку, который был знаком с певцом Жоржем Ульмером. Он был автором множества песенок, модных в 40–50-е годы: «Когда мы поженимся?», «Мари, моя майская любовь», «Я вспоминаю замечательное время, когда по воскресеньям ты надевала белое платье», а также «Пигаль – фонтанчик и станция метро, окруженная бистро». Жорж Ульмер познакомил меня с другими молодыми людьми, у нас образовалась своя группа. Не только сверстников, но и единомышленников, живущих в одном ритме. С тех пор с каким удовольствием я шла обедать к Раулю Дюфи по воскресеньям! Мы, особенно Жорж Ульмер и я, понемножку осваивали каталонский язык, чтобы к нам не относились как к иностранцам, людям низшего сорта. Мы стали самым настоящим кланом, и нам было очень весело!

(АЖ) Но вы же на тот момент уже какое-то время были замужней дамой?

(ДВ) У меня был законный муж, Саша. Он служил в полку французской кавалерии в Сомюре. Мы с ним практически не виделись. И вот однажды он безо всякого предупреждения приезжает в Баньюльс-сюр-Мер повидаться со мной. И поскольку меня там не оказалось, кто-то посоветовал ему послать телеграмму в Перпиньян какому-то моему приятелю. Текст телеграммы был следующим: «Разгневанный генерал ждет на лестнице». Это было так похоже на закодированное сообщение, что, когда я вернулась в Баньюльс, все завертелось сначала: допросы в жандармерии, угрозы…

А потом вдруг я получаю сообщение: «Один человек приедет к вам в Монпелье». Я подумала: опять полицейские, опять неприятности. Но все же туда поехала. Человек заговорил со мной с большим пафосом. Фразы типа: «Вы хотите послужить Франции?» и тому подобное. Я решила, что это провокатор. А на самом деле это был настоящий участник Сопротивления, который позднее погиб в лагере.

Проходит время, я получаю еще одно сообщение: «Приезжайте в Перпиньян в такой-то день, в такое-то время. С вами хочет поговорить человек из Монпелье». Я еду туда скрепя сердце. Встреча была назначена в «Пальмариуме», кафе, где тогда собиралась в основном молодежь – а сейчас одни старики. Мне описали, как будет выглядеть незнакомец. И я снова попала на человека, который говорил мне примерно то же,