Юсуф Акобиров - Айни

Вот в эти-то дни на страницах газеты «Овози точик» («Голос таджика») и стали появляться выступления «востоковедов» и «ученых», ставившие под сомнение самостоятельность таджикской нации и самобытность таджикского языка. Они писали, что таджики — это отнюдь не нация, это иранско-персидская группа национальности, «таджикский язык — это иранско-персидские диалекты», что очень многие таджикские слова — это видоизмененные арабско-персидско-иранские слова, остальная часть языкового состава — простое заимствование персидско-иранских слов.

Из этих выступлений напрашивался вывод: нет самостоятельной нации, нет самобытного языка, значит, и самостоятельной союзной республики не может быть!

Горе-теоретики отрицали даже существование классической таджикской литературы. Это было ударом в спину, предательством. Айни выпускает антологию таджикской литературы — все лучшее, что сохранил народ в своем тысячелетнем развитии. Разгорелся спор. Даже были требования — изъять эту «вредную, ненаучную» книгу. Востоковеды Москвы и Ленинграда выступили в защиту антологии.

Москва защищает таджикскую литературу и искусство от «таджикских ученых». Парадокс! Но… «таджикские ученые» — джадиды и пантюркисты, мечтавшие о возрождении Великого Турана и «исламского государства», о возрождении феодализма и развитии капитализма, не оставили своих надежд и помыслов. После выхода в свет антологии таджикской литературы им пришлось невольно согласиться с существованием древней классической литературы, но теперь они направили свой гнев против современной таджикской нации и языка.

Надо было дать решительный бой: доказать очевидное и опровергнуть измышления «ученых»… В газете «Овози точик» группа «ученых» выступила с серией статей, доказывая, что таджики не имеют литературного языка, что язык, которым они пользуются, — видоизмененный фарсидский. Они требовали, чтобы писатели и поэты, издательства и редакции пользовались современным иранско-фарсидским языком и отбросили тот, которым пользовались и пользуются доныне, как якобы нелитературным языком. При этом они прикрывались интернационализмом, обвиняя всех, кто защищал самобытность таджикского языка и литературы, в узком национализме.

Иранский литературный язык, по выражению иранских писателей, был «удивительным сочетанием фаранги, арабских и турецких выражений и словосочетаний» (из журнала «Кова», Берлин). И этот язык «ученые» «дарили» таджикской литературе.

Айни выступил в защиту самобытности и чистоты таджикского языка:

«Если „некоторые ученые“ считают фарсидский язык простым и удобным, то таджикский — сложившийся тысячелетиями, выработанный целыми поколениями, на деле более прост, певуч, музыкален и богат оттенками красок. Да, иной раз мы пользуемся словами иранско-турецкими. Это знак того, что мы мало бываем в горных кишлаках, и не утруждаем себя изучением подлинно народного таджикского языка, и часто в редакциях и издательствах прибегаем к выражениям, заимствованным у соседей. Но сейчас дело за писателями и языковедами. Их усилиями в будущем таджикский язык должен стать прекрасным, звонким, напевным. Мы должны бороться за чистоту своего языка и самобытность своей литературы. Если же обратимся к соседнему, иранскому языку, убедимся, что те же задачи стоят и перед иранскими писателями: приближение к первозданному народному языку, очищение от иностранных слов, работа над языковыми выражениями и словосочетаниями необходима. Это и будет простой фарсидский язык — близкий по духу таджикскому языку» (журнал «Рохбари Дониш», 1928 г., № 4–5).

Отвечая «интернационалистам», устод Айни в журнале «Рохбари Дониш» (1928 г., № 11–12) пишет, что «если мы, увлекаясь фарсидским языком, забудем свой, то мы оставим неграмотным население Таджикистана и Узбекистана (таджиков), ведь ни для кого не секрет, что население, невзирая на то, как будем писать мы, по-прежнему будет говорить и писать на своем родном языке, и наши усилия окажутся не только напрасными, но и вредными для нашей литературы. Искусственное вмешательство в процесс развития языка не может дать положительных результатов, наоборот, только изучение и следование законам развития языка приблизит нашу литературу к народу и сделает ее достоянием народа, ее сокровищницей. Если бы мы искусственно насаждали непонятные народу слова арабского, турецкого происхождения, мы уподобились бы человеку, морящему семью голодом и дающему подаяние на улице…»

Пожалуй, можно сказать, что все, что сделал Пушкин Александр Сергеевич для языка русского, сделал и Айни для языка таджикского, стал основоположником народного таджикского языка, родоначальником и основателем социалистического реализма таджикской советской социалистической литературы.

Писатель и время

Таджикская классическая литература оставила нам в наследство высокие образцы поэзии. В основном — это устное народное творчество. Неграмотное, забитое население из уст в уста передавало сказание народного эпоса.

Бурные события революции 1905–1907 годов, первой мировой войны, рост буржуазии требовали новых форм выражения поэтической мысли. В начале XX века в таджикской литературе преобладали два течения: «кадимисты» — приверженцы старого стиля и строя, консерваторы, представлявшие феодализм и его интересы, и джадиды — национал-пантюркисты («младобухарцы») — идеологи зарождавшейся с начала века буржуазии. Джадиды просили развития торговли и небольших изменений в методах правления эмира бухарского и мечтали о присоединении Средней Азии к Турции. Больше чем тирании и произвола эмира Бухары они боялись народа и революции.

Реформы, предлагаемые джадидами, предусматривали интересы буржуазии. Джадиды приспосабливались к эмиру, к царскому самодержавию, ориентировались вначале на Турцию и Германию и впоследствии, во времена гражданской войны, на Британию. Свои требования они облекали в громкие революционные фразы и на словах требовали абстрактной свободы. В литературе они выступали идейными защитниками старых форм и канонизированных рамок упаднических стихов. Требовали «искусства для искусства», отступления от правды жизни, стояли за отвлеченные, абстрактные идеи, оторванность от народной жизни. Идеологи джадидов и их духовные наставники Фитрат и Бехбуди писали упаднические стихи. Возвеличивание Чингисхана и Тимура, воспевание их кровавых набегов и жестокостей, слезы о былом величии «Турана» и призыв возродить новый «Туран» под эгидой Турции. После революции джадиды создали литературную организацию «Чагатай гурунги» («Чагатайские беседы»), активно выступали против вновь зарождающейся таджикской и узбекской литературы. Узбекскому языку они противопоставляли архаический, давно отживший «чагатайский язык», боролись за «арабизм» — многие узбекские и таджикские слова заменяли арабскими, открыто выступали против Октябрьской революции, определяя ее как «явление чисто русское», несвойственное Средней Азии и даже враждебное и неприемлемое в Азии. Они звали Азию на другой путь — создание «единого, независимого Турана», живущего по законам Турции, сеяли семена национальной розни. После распада «Чагатай гурунги» многие буржуазные идеологи вошли в объединение «Кизил калям» («Красное перо») в Самарканде, печатались в газетах и журналах, отрицали право таджиков на литературу и всячески противодействовали развитию узбекской и таджикской литературы, выступали против писателей-реалистов, зачинателей и основоположников социалистического реализма. Крайности сходятся: джадиды сочувствовали басмаческому движению и даже поддерживали его. Выступали против идей социалистической революции до тридцатых годов, когда они полностью были разгромлены.