Теодор Вульфович - Обыкновенная биография

Нашему батальону присваивается имя «Пражского». За приказом следует большое награждение.

За Берлинско-Пражскую операцию получаю награду и я.

Батальон стоит в 40 км от города, но я каждый вечер езжу в Прагу.

Меня уже знают на КПП, но поймать меня не так-то легко. У меня хорошая машина, и я отлично знаю объездные дороги, а когда тороплюсь, то иду на хитрость и проскакиваю контрольные пункты.

Большой компанией едем в город отметить полученные ордена.

Поздравления, шум, шутки и песни. Мы уже хором поём чешские песни, а наши чешские друзья прекрасно поют русские.

За столом распевают:

Напий, братишечку, напий,Напийся с глубока.А можно же се не сейдемеОднешка до рока.А можно же се,А можно же не,А можно же се не сейдеме

С террасы разносится по всему саду и приобретает новое, особое звучание:

Широка страна моя родная,Много в ней лесов, полей и рек.Я другой такой страны не знаю,Где так вольно дышит человек

На тёмное, усеянное звёздами пражское небо со стороны Градчан выплывает огромная мирная луна. По-моему она счастлива и тихо смеётся…

«Всюду жизнь привольна и широка,Точно Волга полная течёт…»

Иду вместе с Кветой по дальним аллеям сада.

Разве в такое время что-нибудь выговоришь? Подходим к калитке. Луна! Да разве это луна? Это же лунища! Я такую никогда не видел.

Квета совсем рядом. Лунный свет мягко освещает её лицо и глубокие ласковые глаза. Наклоняюсь к ней, её лицо совсем, совсем близко. Она почти не дышит. Вижу только большие глубокие, искрящиеся счастьем глаза и в уголках рта еле заметное, девическое, тревожное — «Не надо, сейчас не надо». Это всё луна виновата, эта огромная лунища над Пражским Кремлём.

Эй, луна! Ну что ты смеёшься?! Не надо мной ли? Что ты понимаешь? Всё равно я видел в её глазах, видел. Я сам могу с тобой посмеяться.

— Как хорошо!

— Что хорошо?

— Да всё хорошо! Победа, Прага, Кветушка, вот эти деревья, вон те люди, все звёзды, песня «Широка страна моя родная»…

Поднимаются тучные хлеба первого мирного урожая. В стране разгорается ожесточённая политическая борьба. Приближаются выборы.

Пора нашим войскам оставить землю гостеприимной Чехословакии.

Много ли нам надо на сборы?!

Несколько часов.

29 июля 1945 года в районе Смихов на площади Ростислава Штефаника скопление народа.

Лёгкий ветерок играет красным полотнищем. Полотнище огромно и под ним скрыт памятник героям-танкистам, павшим при освобождении города Праги.

Вся площадь украшена Чехословацкими и Советскими флагами.

Мерно и торжественно проходит церемония открытия памятника.

На трибуне наш командарм дважды Герой Советского Союза генерал-полковник Лелюшенко.

— Сегодня мы открываем памятник героям-танкистам, павшим в боях за освобождение Праги, за свободу и независимость нашей родины.

В абсолютной тишине над головами присутствующих летят слова командарма. Доносится эхо с прилегающих улиц, и, кажется, что древний город повторяет эти слова, чтобы запомнить их не многие годы.

— Спите спокойно, герои. Мы клянёмся твёрдо стоять на страже завоёванного мира.

Танкисты спускают натянутый на монумент красный шёлк, и взорам столицы открывается высокий гранитный пьедестал. На пьедестале устремлённый ввысь покрытый бронзой тяжёлый танк «Иосиф Сталин». На броне цифра 23 и пятиконечная звёздочка.

Надпись:

«Вечная слава героям,

Гвардейцам-танкистам

Армии генерала Лелюшенко,

Павшим в боях за свободу

И независимость нашей

Великой Советской Родины.

9 мая 1945 года.»

И надпись на чешском языке:

«9 мая 1945 года

Гвардейцы-танкисты свободили от немецких захватчиков Прагу.

Из числа особо отличившихся пали смертью храбрых….»

Следуют имена.

Тысячи глаз устремлены на памятник, и над площадью в гуле и рокоте воскресают имена погибших:

— Но-во-жи-лов Бо-рис И-ва-но-вич, — толпа колышится как прибой, и по площади несётся, — Е-го-ров Па-вел И-ва-но-вич…

Голос командарма, усиленный динамиками, покрывает рокот площади:

— Вам, воины Чехословацкой армии, вам, жители города Праги, передаю под охрану памятник героям-танкистам.

Происходит смена караула, и воины Чехословакии принимают охрану памятника у гвардейцев-танкистов.

Я слышу за спиной:

— Никогда не увянут цветы на этой могиле!

Оборачиваюсь. Женщина в трауре. В руках у неё огромный букет красных цветов. Она медленно движется вперёд, и перед ней расступаются люди. Разрывается цепь почётного караула. Женщина Праги подходит к памятнику и рассыпает цветы у его подножья.

Десятки, сотни, тысячи людей устремляются к постаменту и кладут венки, букеты, корзины с цветами.

Постамент утопает в цветах.

Это уже не церемониал, это народное шествие к могиле своих освободителей.

Смотрю, и крепнет вера.

— Нет. Нас здесь никогда не забудут. Это родство скреплено кровью и жизнями лучших из лучших.

ВМЕСТО ПОСЛЕСЛОВИЯ

Этот «Роман для одного читателя» был написан на основе детского дневника, который Вульфович вёл с 13-летнего возраста до окончания школы, а также на основе записных книжек, которые он вёл с 1943 года — с момента вступления на фронт. Фронтовые записи очень скудные — он знал, что ему грозило, если бы записную книжку у него обнаружили. А в основном, конечно, благодаря его замечательной памяти, способности впитывать всё значительное, что с ним происходило, а значительным на фронте был каждый день.

Теодор Вульфович пришёл с фронта в конце 1947 года. Он вспоминал, что когда наутро по возвращении он перед завтраком выпил гранёный стакан водки, его тётка-врач чуть не упала в обморок.

В 1948 году он поступал в студию МХАТ, получил отличные оценки, но принят не был — кажется, не обошлось без антисемитского настроения у кого-то из приёмной комиссии. С этими оценками он был принят во ВГИК на актёрское отделение. Отучился год, и тётя отправила его на лечение в Кисловодск, так как со здоровьем дело обстояло плохо. Там, в Кисловодске, в июле-августе 1949-го он и написал обо всём, что произошло с ним за прожитые годы. И эта запись явилась конспектом для его книг. Но когда он работал над книгами, он встречался со своими близкими по фронтовой службе людьми, писал тем, кто жил далеко от Москвы и получал от них письма с их воспоминаниями. Кроме того, его взгляды на многое за годы, прожитые в так называемой мирной жизни (мирной жизни для него, по сути, и не было) претерпели изменения, хотя в оценке Сталина и Жукова остались прежними. Он, 22-летний человек, правда, прошедший тяжелейшие испытания на фронте, уже тогда понимал, в чьих руках находятся жизни людей его страны.