Теория печали Милевы Эйнштейн - Славенка Дракулич
Впервые она попыталась сдать дипломный экзамен в 1900 году, одновременно с Альбертом. Тогда она пришла в университет в подавленном настроении, потому что недавно узнала: родители Альберта совершенно не одобряют их отношения. Потом у нее возникли серьезные проблемы с вниманием. Случалось, что она не запоминала только что прочитанное и ей приходилось возвращаться к тексту. «Это рассеянность, самая обычная рассеянность», – утешала ее подруга Ружица, которой она пожаловалась. Милева знала, что это больше, чем просто рассеянность. Отторжение со стороны семьи Альберта глубоко ее потрясло. Она была подавлена. Страдала бессонницей. Ночью прислушивалась к дыханию Альберта, к шуму дождя, разглядывала полосы света на потолке, и ее переполняло чувство непреодолимой печали. Казалось, ничто не имело смысла, даже необходимость встать с постели.
Именно такая бессонная, мучительная ночь предшествовала первому экзамену. Но потом, по крайней мере, у нее было некоторое оправдание, почему она его не сдала. До нее из пяти женщин, обучавшихся на этом факультете, только одна сдала дипломный экзамен, то есть получила докторскую степень.
«Это оправдание пришло мне в голову позже», – думает Милева.
Альберт получил диплом. Ей пришлось предпринять еще одну попытку. Но когда она сдавала экзамен во второй раз, то уже была беременна и страдала от тошноты, а это приходилось скрывать от всех, особенно от профессоров. В тот день она плохо себя чувствовала, была озабочена и взвинчена. Окна аудитории были широко распахнуты, и внутрь проникало весеннее тепло. Милева засмотрелась на зеленые кроны тополей и вздрогнула. Знала, что сможет успешно ответить на вопросы, только если ей удастся сосредоточиться. Если опять не заболит голова. Чуть раньше, подходя к Политехникуму, она почувствовала покалывание в затылке, но решила, что не должна обращать на это внимания.
Когда она сидела перед комиссией во главе с профессором Вебером, который по установленным правилам уже принял ее дипломную работу и докторскую диссертацию, у нее так сильно разболелась голова, что казалось, она упадет в обморок. Она закрыла глаза. Солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь молодые листья деревьев, теперь подобрались к ее глазам и мозгу и превратились в тонкие иглы, пронзающие череп сквозь лоб и выходящие через затылок. Ей надо было их остановить. Она попросила разрешения выйти из аудитории. Все смотрели на нее так, словно не могли поверить, что кто-то осмелился просить о подобном. Один из членов комиссии, профессор Фидлер[36], который особенно не переносил женщин, поднял брови, когда она встала и направилась к двери. «Фрейлейн Марич, с вами все в порядке?» Она кивнула и поспешила, почти выбежала из аудитории, провожаемая тишиной и изумленными взглядами. Издевательские гримасы, подобные тем, что она видела на лицах загребских гимназистов, только усиливали страх. Сердце стучало, голова кружилась. В темном коридоре сразу стало легче. Ее стошнило в раковину, потом она умылась холодной водой. Не было никакого желания возвращаться на экзамен, ей хотелось просто выйти из здания, добраться до своей кровати, лечь и укрыться с головой, пока не пройдет боль. Но она вернулась и выдержала до конца. Ответила, хотя не очень уверенно, на все вопросы по теории функций – узкой области, которой занимался Фидлер.
Ей было известно, что с учебой покончено, если сейчас она не сдаст экзамен.
Она почувствовала невыносимую тревогу, словно стала другим человеком.
Когда через несколько дней Милева пришла за результатами и посмотрела на доску объявлений факультета, то увидела, что оказалась на последнем месте, с самыми низкими оценками. Она смотрела на доску с фамилиями. Единственная женщина и единственная, кто не сдал устную часть дипломного экзамена, причем во второй раз. Завалил ее профессор Фидлер. Другие ее оценки, оказавшиеся ниже обычных, говорили о том, что с ней что-то серьезно не так. Не насторожило ли это кого-нибудь из профессоров? Задумались ли они о том, что, может быть, она заслуживает переводного балла? Как могло случиться, что студентка-отличница Милева Марич, чья диссертация уже была принята, а письменный экзамен сдан, вскоре после этого провалила устную часть экзамена, причем дважды? Ей опять стало плохо. «Это конец», – подумала она, склонив голову над унитазом. Конец.
С этого момента Милевы Марич из Нови-Сада, успешной студентки Политехникума и будущего ученого, больше не существовало. На доске с оценками она увидела свое будущее. И сказала себе: забудь о дипломе, забудь о науке, забудь о карьере.
Из университета она направилась в ближайшее кафе. За одним из столиков увидела Бессо. «Ты бледная. Плохие новости?» Она просто кивнула. Он принес ей стакан воды. «Милева, извини, но я беспокоюсь. Вижу, что ты уже давно плохо себя чувствуешь. Никуда не ходишь с нами, замыкаешься в себе, ты сильно изменилась. Раньше тебе нравилось проводить с нами время. Что с тобой происходит? Ты заболела? Или Альберт тебя огорчает?» – «Нет, нет, проблема не в Альберте, а во мне. Но я не могу об этом говорить, поверь мне. Речь идет об интимных вещах».
Когда она сообщила свои результаты, Альберт не понял, насколько это сильно ее мучит, поэтому довольно небрежно сказал: «Это не конец света». И тут же продолжил, на одном дыхании: «Послушай, я разговаривал с Гроссом. Я уже схожу с ума от поисков работы. Его отец обещал найти мне место в Патентном бюро в Берне». Это должно было стать хорошей новостью, и Милева не могла не подавить свое отчаяние из-за потери диплома и не улыбнуться ему. Он действительно пытался найти работу. Просто это становилось для нее все менее и менее важным. Она уже погружалась в мрачное настроение. Неужели Альберт до сих пор не понимает, что она становится домохозяйкой, женщиной без ученого звания? Никакой независимости. Занятий наукой – подавно. Она остается на уровне любопытного дилетанта без единого шанса. Кто возьмет ее на работу в исследовательскую лабораторию или в школу? Но Альберт был необычайно весел и оптимистичен, с большой долей вероятности его ожидала работа в Патентном бюро, и его интересовало только это. Ему словно был безразличен ее диплом.
«Как будто ему все равно, он
