Далёкие, близкие - Андрей Седых

’’Политическое переливание из пустого в порожнее”... Он не любил политики, чуждался ее и, кажется, считал политику ответственной за все свои личные несчастья и за то, что стихов его больше никто не читал.

Вот характерное для Бальмонта письмо, которое я получил от него в сентябре 1926 года:

”Я живу в лесном местечке, писал он, среди сосен, на берегу Океана. Пишу стихи, пишу прозу. Появляется моего в печати очень мало, ибо Русские зарубежные газеты предпочитают всякую полемическую болтовню и бессильные покушения на юмористику (ни тем ни другим я не занимаюсь, ибо спорт вообще не люблю, а спорт неопрятный наименее). В это самое время лучшие американские газеты ’’Бостон Транскрипт” и ”Нью Йорк Таймс”, а также итальянские ищут моего сотрудничества — я там и печатаюсь. Все это грустно. И если большевизм в России лишь собирается умирать, зарубежная Россия помирает, духовно, весьма усердно”.

Но в юности он этим ’’спортом” пытался заниматься, был революционером, эмигрировал, писал антимонархические и не очень удачные стихи и до конца жизни считал себя человеком левым, что не мешало, однако, высказывать ему подчас мысли необычайно реакционные.

Однажды он рассказал мне:

— В Москве меня вызвали в Чека. Дама-следователь, подслеповатая, в пенсне, спросила:

— К какой политической партии вы принадлежите?

Я ответил кратко:

— Поэт.

Помню вечер на парижской квартире Марины Цветаевой. Мы сидели вдвоем, в сумерки, и говорили о поэзии. Была сырая осень, в квартире еще не топили, Цветаева зябко куталась в оренбургский платок.

Говорили о Блоке (”Он был нездешний. Он пришел с того света”) о Брюсове, о Бальмонте.

— Бальмонт был не русский, — сказала Цветаева.

— Как? А его совершенно пушкинское: ’’Есть в русской природе усталая нежность”?

— Да. Хорошо. Но это — исключение. Бальмонт в русской поэзии — заморский гость. Мне всегда казалось, что он говорит и пишет на каком-то иностранном языке. На каком — не знаю. На бальмонтовском.

Он мог быть вспыльчивым, бешеным, невыносимо грубым, но мог быть и очень ласковым, приветливым. Впрочем, даже в эти хорошие дни не терял своего высокомерного отношения к людям.

Однажды он подарил мне свою фотографию и надписал на ней стихи:

Хоть капля я, но путь всех капель — в море.

Был я тогда совсем молодым, начинающим литератором, самомнением никогда не страдал, но все же в душе немного обиделся: ну, знаю, что я в литературе — капля, но для чего же нужно было это так подчеркивать?

Много лет спустя в ’’Воспоминаниях” Бунина прочел о Бальмонте: ’’Когда-то, в журнале Брюсова, в ’’Весах”, называл меня в угоду Брюсову, ’’малым ручейком, способным лишь журчать”.

Я после этого успокоился...

К слову сказать, Бальмонт никого не любил, а Брюсова ненавидел лютой ненавистью. По свидетельству Цветаевой, в день своего отъезда из России, 12 июня 1920 года, уже стоя на грузовике, Бальмонт на прощанье крикнул провожавшему его имажинисту Кусикову:

— С Брюсовым не дружите!

Сейчас не могу вспомнить — кажется, окно парижской комнаты Бальмонта выходило в чужой сад, или на верхушки платанов соседнего бульвара Пор-Руаяль, но первое, что он показал мне широким, горделивым жестом, — это были верхушки деревьев. Так утопающий в золоте магараджа показывает гостям свой сад с райскими птицами.

— Я уезжаю. Надолго, — сказал Константин Дмитриевич. — Я много прожил на земле, много видел людей, бывал и раньше в изгнании и пришел сейчас к заключению: душа умерла. Здесь больше нет ключа живой воды, нет служения, и я не знаю, что выйдет из наших жертв, и будут ли они когда-нибудь нам засчитаны.

Я познал первую горечь изгнания еще в 1902 году. После избиения манифестантов казаками я прочел на вечере мое стихотворение ’’Маленький Султан”. Слышали ли вы его когда-нибудь?

Это было в Турции, где совесть вещь пустая,

Где царствует кулак, нагайка, ятаган,

Два-три нуля, четыре негодяя

И глупый, маленький Султан.

Обыск. Высылка. Я уехал в Англию переводить Шелли. Потом в Париже я застал Максимилиана Волошина и С. Л. Полякова-Литовцева. Они жили дружно, бедно и трогательно, всем друг с другом делясь. Второе изгнание, после 1905 года, продолжалось семь лет... И сейчас — третье. Признаюсь, я не нахожу удовольствия быть изгнанником.

Бальмонт вдруг разволновался и, закинув назад голову, — лоб его от волнения покрылся красными пятнами, начал отрывисто говорить:

— Я не знаю, где для меня было больше страданий: в России, где я три года подряд голодал, или здесь. Здесь нельзя дышать, здесь просто задыхаешься. Уехать в Россию? Я не хочу жить в непосредственной близости к ’’начальству” и не приемлю насилия...

Зимой, на писательском балу в Отеле Лютеция, мы сидели вдвоем за столиком. Перед нами стояла бутылка белого бордо. Бальмонт потягивал вино из своего бокала, быстро хмелел и все читал стихи, — я любил слушать его певучий, какой-то носовой голос.

Буфетный лакей, томившийся без дела или желавший поскорее освободить столик, подошел без приглашения и положил на скатерть счет.

И здесь я увидел страшного Бальмонта. Он побелел, поднялся во весь рост, бешено сверкнул глазами и, подняв бокал с вином, не сказав ни единого слова, разбил его о голову лакея...

Позже такие случаи участились, и его уже боялись приглашать в семейные дома и на литературные вечера из опасения скандала. Должно быть, это было начало той длительной душевной болезни, которая привела Бальмонта сначала в больницу, потом в Дом Отдыха матери Марии, где он прожил последние годы своей тяжкой жизни, — притихший, ничего больше не сознававший, никогда больше не улыбавшийся.

Он мог говорить о себе в третьем лице:

— Поэт хочет любить!

Охотно декламировал Есенина, Ахматову, Цветаеву. Об Ахматовой говорил:

— Я знал ее еще в Петербурге. Она была тогда прекрасной женщиной: тонкое лицо, полное одухотворенности, гибкое, змеиное тело, и вся она походила на египетскую плясунью.

Он мог рассказывать часами о своих странствиях, о лесах Явы, об австралийских просторах, о священных танцах Индии, о малайских заклинаниях, ночных ритуалах ’’вуду”. У него столько накопилось, он так много в жизни видел! Поражала любознательность Бальмонта, его жажда знания, его неутомимая работоспособность — он писал целые ночи напролет, он говорил, что ночь — это рабочий день Поэта. По существу, Бальмонт был великим тружеником, он не ждал вдохновения или ’’посещения Музы”, он писал регулярно, по многу часов каждый день, всю жизнь, и писал с необыкновенной быстротой. Что стало с множеством его неопубликованных рукописей?