Голоса из окон. Тайны старинных усадеб Петербурга - Екатерина Вячеславовна Кубрякова
Женихом оказался 22‐летний Марк Полторацкий – певец с необыкновенным голосом, который однажды так впечатлил графа Алексея Разумовского, что юноша стремительно поднялся по карьерной лестнице. Полторацкий стал директором Придворной певческой капеллы в Петербурге, получив затем и потомственное дворянство.
Феклушу Полторацкий встретил во время поездки по Тверской губернии, где овдовевшего, но весьма перспективного жениха, находившегося под покровительством царского двора, принимали с радушием местные помещики. Шишковы, небогатые дворяне, были рады представить юную дочь завидному визитеру, а после недолгих переговоров устроили свадьбу.
«Ее выдали замуж, разумеется, без любви, по соображениям родителей. <…>
Против подобных браков, то есть браков по расчету, я всегда возмущалась. Мне казалось, что при вступлении в брак из выгод учиняется преступная продажа человека, как вещи, попирается человеческое достоинство, и есть глубокий разврат, влекущий за собою несчастие…» – размышляла над браком бабушки Анна Керн. «Бабушка заметила, что я всегда плакала, когда выдавали горничных девок замуж, дразнила меня часто тем, что обещала выдать замуж за одного из своих старост»[81].
19. Марк Федорович Полторацкий
Однако, как и во многом другом, в вопросе брака взгляды бабушки и внучки расходились. Агафоклея, дитя своего времени, была далека от романтических грез и рассматривала брак прежде всего как прагматичное решение. С юных лет она управляла своим маленьким «хозяйством» – парой горничных, таких же юных, как она сама, – и наблюдала за тем, как идут дела в тверском имении ее отца и соседей. Она видела, как многие помещики, скучные и малообразованные люди, становились жертвами обмана со стороны старост и управляющих, доводивших своих хозяев до разорения.
Феклуша прекрасно понимала, как устроена помещичья жизнь и что нужно для того, чтобы не просто сохранить, но и приумножить доходы. Для нее замужество стало трамплином, который позволил молодой и вдохновленной предпринимательнице наконец расправить крылья.
Марк Полторацкий, казалось, был полной противоположностью своей жены. Утонченный столичный певец, приближенный ко двору человек искусства, привычный к французским разговорам и изысканным салонам, и провинциальная тверская помещица, сурово покрикивающая на кучеров и кухарок за нерасторопность.
Тем не менее брак, заключенный по расчету, оказался успешным. Агафоклея почти все время проводила в своем Тверском имении Грузино, а Марк, не вникавший в хозяйственные дела, лишь изредка наведывался туда. Однако каждый его визит сопровождался удивлением: за время его отсутствия дом преображался, а состояние стремительно росло.
Оставшись сама себе хозяйкой, Агафоклея брала кредиты, покупала участки с крепостными, запускала новые производства, а доходы откупных заводов шли на расширение ее владений. Под ее руководством скромное имение превращалось в дворец, а сама она – в могущественную фигуру, тверскую «императрицу».
Реальную императрицу Екатерину II Агафоклея Александровна боготворила. Как и многие дворяне ее времени, она видела в императрице идеал власти и благородства. Однако встретиться с Екатериной ей не довелось. В 1785 году, когда появилась возможность принять государыню в своем имении Грузино, где, к слову, бывала с визитом сама Елизавета Петровна, обстоятельства сложились неудачно. Императрица, утомленная долгой дорогой, осталась недовольна: любимого ею свежего молока в имении не оказалось.
К этому добавились насмешки тверского генерал-губернатора Архарова, недолюбливавшего Полторацких. В карете он решил развлечь Екатерину:
«…начал шутить на их счет; когда она сказала, что услуга не соответствует прочему, Архаров подхватил, что помещица, по склонности к малороссийским волам, находит выгоднее при винокуренном заводе содержать их, нежели не коров; но их немного, и все стельны. Государыня развеселилась и во всю дорогу не могла воздержаться от смеха»[82].
На следующий день Полторацкие, явившиеся благодарить императрицу за визит, получили вежливый, но холодный отказ: Екатерина «по причине усталости» не могла их принять.
Расстроенная Агафоклея, однако, не утратила своего почтения. После смерти государыни она приказала выкупить вещи, распродававшиеся среди знати, и в Грузино привезли сундуки с рубашками Екатерины. Эти одежды стали для Агафоклеи святыней, и она часто носила их, словно подчеркивая свое восхищение императрицей.
Но и сама Агафоклея была властительницей – в своей вотчине. Ее хозяйство, к концу жизни насчитывавшее тринадцать тысяч душ, включало обширные владения в Тверской и Калужской губерниях, дома в Петербурге, заводы и практически монополию на виноторговлю почти всей Тверской губернии. Это была настоящая «империя», которой она управляла с царственной твердостью, хотя многие были уверены, что Агафоклея не умела ни читать, ни писать.
Конечно, это было не так. «Черные быстрые глаза проникающие; высших способностей: все постигала, о всем и всех могла судить, величайший политик»[83]– писали о ней современники. Она была достаточно образована, прекрасно разбиралась в делах и тонко ориентировалась в людях. Однако еще в молодости Агафоклея дала себе обет никогда не брать пера в руки.
Причина этого обета коренилась в одном из самых опасных эпизодов ее жизни. В попытке получить наследство умершего родственника она прибегла к подложному завещанию. Скандал, разразившийся вокруг этого дела, едва не лишил ее свободы и положения. Лишь благодаря связям и хитроумной дипломатии ситуацию удалось замять. Но урок был усвоен: чтобы никогда больше не оставить против себя письменных доказательств, она выбрала образ неграмотной помещицы.
Этот тщательно выстроенный миф стал частью ее легенды. Ни один документ она не подписывала, ограничиваясь устными распоряжениями, которые исполнялись беспрекословно. Многие ее современники так и остались уверены, что эта властная барыня, управлявшая многотысячным хозяйством, была неграмотной.
Еще одна легенда, передававшаяся в Петербурге из уст в уста, была связана с жестоким нравом Агафоклеи Полторацкой. Ходили слухи, что бессонница барыню мучила настолько, что она находила способ заснуть только под звуки кнутов. Говорили, будто бы она приказывала пороть крепостных прямо под окнами своей спальни, чтобы их стоны убаюкивали ее. Эта история шокировала даже современников, привыкших к жестокости в обращении с крепостными.
Но этим ее «педагогика» не ограничивалась. Рассказывали, что однажды за дерзость барыня велела выпороть даже собственного сына-офицера. А воспитание детей крепостных, которых с малых лет отлучали от родителей, выглядело еще более устрашающим. Девочек отбирали у несчастных матерей во младенчестве, чтобы растить из них покоивок-горничных, а из мальчиков слуг-казачков.
Суровая слава барыню преследовала всю жизнь. Подобно московской Салтычихе, петербургская Полторачиха осталась в памяти народа как беспощадная тиранка. Крепостные были лишены права жаловаться на помещицу, а ее связи и богатство
