Голоса из окон. Тайны старинных усадеб Петербурга - Екатерина Вячеславовна Кубрякова

В свои немолодые годы художник оставался открыт для нового, и его друзья с удивлением отмечали, что он принимал футуристов, с которыми раньше был настроен враждебно. «Футурня» во главе с обожаемым молодежью 22‐летним Маяковским бросала вызов старому искусству и его мастерам.

Когда Репин впервые встретил Маяковского в Куокалле, на даче Чуковского, все замерли, ожидая, что великий художник не сдержит раздражения, услышав декламацию «Облака в штанах». Однако, вопреки ожиданиям, все обернулось совершенно иначе. Репин, в восхищении от поэта, просил его читать еще, сравнивая юного Маяковского с Мусоргским. И что было совсем неожиданно – он заявил, что хочет написать его портрет. Честь, которую мало кто из великих получал при жизни! Например, портрет Достоевского Репин отказался писать, а над другими предложениями мог долго размышлять. А тут, в первый же день знакомства, уже прозвучало приглашение в Пенаты, в мастерскую.

«– Я напишу ваш портрет,

– А сколько вы мне за это дадите? – отозвался Маяковский.

Дерзость понравилась Репину.

– Ладно, ладно, в цене мы сойдемся!»[69]

Илья Ефимович оценил не только поэзию своего молодого друга, но и его рисунки:

«Когда Маяковский пришел к Репину в "Пенаты", Репин снова расхвалил его рисунки и потом повторил свое:

– Я все же напишу ваш портрет!

– А я ваш, – отозвался Маяковский и быстро-быстро тут же, в мастерской, сделал с Репина несколько моментальных набросков, которые, несмотря на свой карикатурный характер, вызвали жаркое одобрение художника:

– Какое сходство!.. И какой – не сердитесь на меня – реализм!»[70]

Портрет Маяковского, однако, оказался далеко не таким, как его задумывал Репин. Как и Наталья Нордман, поэт любил обманывать чужие ожидания и идти по своему пути. Репин был очарован вихрастой прической юного Маяковского и собирался изобразить его вдохновленным «народным трибуном». Но поэт, желая избежать приписываемого ему образа, идя на сеанс, обрился налысо в ближайшей парикмахерской. Этот неожиданный поступок весьма огорчил Илью Ефимовича, но не повлиял на их отношения. Маяковский, как и другие футуристы, стал частым гостем «Пенатов».

Все было просто – нестерпимо,

И в простоте великолепен,

Сидел Илья Ефимович великий Репин.

На поляне рыжий ржет жеребенок

И колоколят колокола.

Я стал ясный ребенок,

Благословенный в Куоккала[71].

За меню в «Пенатах» отвечала, конечно же, хозяйка дома. Как и Илья Ефимович, Наталья Борисовна была вегетарианкой, но, в отличие от художника, женщина поставила своей целью использовать нынешнее свое положение и знакомство с таким количеством видных людей ради пропаганды благих идей. Помимо самопомощи, другим важным компонентом счастливого будущего, к которому Наталья призывала своих гостей, была еда.

Нордман написала труд под названием «Поваренная книга для голодающих», которую посвятила «пресыщенным», а в Пенатах завела традицию два-три раза в день пить отвар сена, этот «жизненный эликсир». Вдохновение для его приготовления она черпала, наблюдая за лошадью Любой, которая после трудной работы на лесопильне подкреплялась травами.

«Вся Россия потешалась над ней, сделала ее анекдотом. Шаржей, карикатур, эпиграмм на нее были не сотни, а тысячи. Каждый день приходили в Пенаты новые газетные вырезки: сплошь издевательства, брань. Да и как же не смеяться, помилуйте! Вдруг ни с того, ни с сего заставляет нас питаться травой!! “Кушайте сено! В сене все спасение! Нет другой пищи, кроме сена!..”

– То есть как же сеном?! Каким сеном?

– А вот тем, что коровы едят… Подите в конюшню и…

– Ха-ха-ха!

<…>

Но она – никакого внимания: проповедовала сено, как религию.

<…> Ей все мерещилось, что она знает, наверное, как спасти мир, как осчастливить вселенную, и она торопилась поделиться со всеми драгоценным своим тайноведением. Как умилялась она, как была именно счастлива, если ей удавалось завербовать кого‐нибудь в свою веру!»[72]

Что же за кушанья подавали в столовой Пенатов? «Обед не отличался чем‐либо особенным от обыкновенных вегетарианских обедов. Был суп из овощей, картофель в разных видах, котлеты рисовые, огурцы, капуста, фрукты консервированные и сырые. Допускалось в небольшом количестве и виноградное вино, называвшееся солнечной энергией. <…> Для отъявленных никотинщиков в столовой была вставлена в печку граммофонная труба, куда можно было выпускать табачный дым»[73].

«Я спросил у Волкова, кто же готовит обед и убирает у Репина?

Он, волнуясь, ответил:

– Ну да, приходящая прислуга. Приготовит, а потом прячется. Это – что, а то вот мыши! Завелись они у Ильи. Что делать? Сказано "не убий", и объявила Нордман, чтобы мышей ловили и уносили в поле. Ну да, вот-вот! За мышь полтинник! А вышло так, что поймают мышь, отнесут в поле, а оттуда обратно – и опять полтинник, без конца! Доходной статьей она стала! Вот то‐то и есть!»[74]

Вот и трапеза завершена, но до отхода поезда из Куоккалы в Петербург еще есть время. И, конечно, вечер не мог быть скучным в усадьбе Репина, где каждый гость был так или иначе связан с искусством. Лучшие артисты устраивали импровизированные концерты, поэты и писатели делились своими новыми произведениями, а во дворе была открытая сцена, где летом ставились спектакли, в которых нередко принимал участие и сам Илья Ефимович.

«…А между тем уже сумерки, гости спешат на последний поезд – объятия, поцелуи. И вот уже ласковая тишина окутывает наш сказочный домик в дюнах. Илья Ефимович идет к заливу, на вечернюю прогулку. А я, оставшись в одиночестве, сижу в столовой – отдыхаю, расслабляюсь после шумного суматошного дня.

Со стен столовой глядят на меня молчаливые глаза портретов. Среди них – освещенная южным солнцем женщина в тирольской шляпке. Она кокетливо держит зонтик и с улыбкой смотрит на того, кто ее рисует. Этот первый мой портрет – самый дорогой.

Я не красавица, знаю. Круглое лицо, высокий, совсем не женский лоб, жесткие рыжие волосы… Это в зеркале. А на портрете? Там я совсем иная – молодая, привлекательная, даже, можно сказать, красивая. А почему? Да потому что счастливая!

Тот портрет был первой ласточкой, за которой обычно приходит весна. С гордостью могу сказать, что ни одну из своих женщин он не писал столь часто, как меня. И возле лампы, и в кровати, и на прогулке, и за столом. Мы, по сути, никогда не расставались: в гости, на концерты, на выставки ездили только вдвоем»[75].

Вдвоем Илья Ефимович и Наталья Борисовна создали эту усадьбу, превратив болото и кустарник в настоящий уголок искусства. Когда несколько лет назад они приобрели землю, на ней не было ничего, кроме топких трясин. Однако