Голоса из окон. Тайны старинных усадеб Петербурга - Екатерина Вячеславовна Кубрякова
Я уселась спиной к мольберту (заметьте – спиной!) и начала мурлыкать себе под нос какую‐то модную шансонетку. Мария Клавдиевна Тенишева была в шоке от моего вызывающего дикарства.
Она испепеляла меня гневными взглядами, делала устрашающие знаки, а я вроде бы ничего не замечала. Бедняга Репин вначале лишь недовольно покашливал. Потом, уже еле сдерживая себя, сказал:
– У вашей приятельницы, Мария Клавдиевна, отличный слух. Может быть, она будет настолько любезна, что сыграет нам что‐нибудь.
Вот хитрец! Рояль стоял в соседней комнате, и в переводе на обычный язык это означало: «Прочь отсюда, не мешай работать». Но разве он знал, с кем имеет дело!
Я вышла из мастерской, села за рояль во второй комнате и начала нещадно колотить по клавишам даже у меня перехватило дыхание от такой наглости.
Но я уже вошла в азарт, попробуй-ка останови!
Вдруг из мастерской донесся истошный крик:
– Прекратите эту вакханалию! Не могу работать!
Он в сердцах швырнул кисти, мы уехали.
Как отчитывала меня княгиня за это самодурство!
А я нисколечки не жалела. Бешеный чертенок, забравшийся в меня, торжествовал. Я знала: такую, как я, он не забудет. И эта встреча – не последняя»[65].
Так начался роман 55‐летнего художника, давно разорвавшего не слишком счастливый первый брак, и 36‐летней писательницы, скрывавшейся за псевдонимом Северова. Первая жена Ильи Ефимовича, Вера, мать четверых его детей, никогда не проявляла особого интереса к его творчеству и часто чувствовала себя чуждой в мире светских мероприятий. Наталия же была полной ее противоположностью.
В этом головокружительном романе, который так быстро захватил ее, Наталия, тем не менее, не забывала, кто ее избранник. Она преклонялась перед его талантом, считала его творческую душу близкой к Богу, а себя – избранной для служения этому гению. Для нее его жизнь была не просто жизнью человека, а частью великой истории, и ее роль заключалась в том, чтобы помочь сохранить ее, передать потомкам. Подобно Софье Андреевне, супруге Льва Толстого, Наталия была готова стать Репину верной спутницей и вдохновенной помощницей в его делах.
«Как‐то зимним солнечным днем поехали в Куоккалу кататься на лыжах. Изумрудные, убегающие вдаль сосны на заснеженных холмах привели нас обоих в восторг. Как не хотелось покидать это сказочное белое царство!
Репин загорелся купить здесь дачный участок. Я обрадовалась: наши тайные встречи в «меблирашках», косые взгляды горничных болезненно угнетали меня. Как‐то я даже записала в своем дневничке: “Снова истерика и слезы. Двойственность и неопределенность положения угнетает. Чувствует ли он то же самое? Уже не боюсь его и совместной жизни. Только его желаю и надеюсь, что она может быть счастливой”.
А вскоре Репин вручил мне купчую на имение в Куоккале. Я не поверила своим глазам: документы были выписаны на имя госпожи Натальи Борисовны Нордман!
– Иначе в случае моей смерти дача перейдет моим наследникам, – пояснил он. Все предусмотрел, все высчитал! Я бросилась ему на шею. О дорогой, это ведь царский подарок!
Отныне у бесприютной Наташки собственный дом! И десять тысяч квадратных метров земли! О пенаты, древние римские боги, хранители домашнего очага, слава и хвала вам! И на дощатых воротах бывшей дачи Елены Репо я приколотила табличку “Вилла Пенаты”»[66].
16. Корней Чуковский
Поселившись в Пенатах, Наталья, с присущим ей азартом и эксцентричностью, сразу взялась за организацию нового быта. Хотя ее считали чудачкой, и некоторые даже говорили, что ее странности могут повредить репутации великого художника, она неустанно заботилась об интересах мужа. Зная, как часто Илья Ефимович отвлекался на визиты друзей, коллег и гостей, Нордман придумала «среды» – дни, когда дом был открыт для посетителей. Таким образом, остальная неделя оставалась свободной для работы и отдыха.
Эти «среды» быстро стали настоящей легендой. Во-первых, до Куокаллы было удобно добираться из Петербурга, а во‐вторых, какой еще вечер мог собрать столь яркое общество творческой элиты столицы? В этих стенах бывали литераторы Максим Горький, Владимир Маяковский, Александр Куприн, Корней Чуковский, Александр Блок, певец Федор Шаляпин, композитор Александр Глазунов, психиатр Владимир Бехтерев, а уж художников и вовсе не счесть: Василий Поленов, Николай Фешин, Исаак Бродский и многие другие.
Вернемся и мы к посещению знаменитой «среды». Прогулявшись по усадьбе с Репиным и вдоволь насытившись морозным воздухом, вы вдруг слышите звонок, приглашающий к обеду. В компании остальных гостей вы направляетесь в гостиную и останавливаетесь перед запертой дверью, ведущей в столовую…
«Раздалась музыка заводной машинки, двери открыла невидимая рука, и гости начали занимать места за круглым столом, который был устроен так, что середина стола, большой круг, вращались на роликах. На вращающемся круге расставлены кушанья, сразу все, какие полагались к обеду. На неподвижной кайме стола – тарелки, вилки, ножи. Против каждого обедавшего были выдвижные ящики, куда убирались грязные тарелки.
Для того чтобы получить желаемое блюдо, которое стояло часто на противоположной стороне стола, надо было повернуть круглую середину стола за одну из многочисленных ручек. В таких случаях происходили иногда недоразумения: один из обедающих поворачивал стол в свою сторону, а другой в другую, и оба не могли получить желаемого. Или так: захотите налить себе супу, занесете разливательную ложку над супником, а в это время чья‐то рука повернет стол, суп уедет дальше, а ваша ложка застынет в воздухе»[67].
Самопомощь – превыше всего! Чтобы не нарушать строгие принципы хозяев, на каждом обеде избирался председатель круглого стола. Его роль была не столько организаторской, сколько символической: с покрышкой от чайника на голове, он «важничал», следя за тем, чтобы никто не оказывал друг другу услугу. Стоило вам помочь соседу – и вот уже наказание: штраф в виде выступления. Так, нарушители обязаны были произнести речь, подчиняясь законам этого необычного этикета.
«За круглым столом Владимир Владимирович Маяковский стоит во весь рост и читает свою поэму “Война и мир” <…>, а Репин стонет от восхищения и выкрикивает свое горячее “браво!”»[68].
Репин действительно был человеком очень гостеприимным, и в общении с ним ценились прежде всего простота и непринужденность. Хотя сам художник не любил похвал своих работ, украшавших стены столовой, он щедро восторгался, когда гость делился отрывками
