Борис Грибанов - Женщины, которые любили Есенина

Есенин был рад переезду из Петрограда в Москву. Конечно, когда он два с лишним года назад приехал в столицу Российской империи, петроградские литературные круги встретили никому не известного поэта из деревни вполне благожелательно — его яркий талант бросался в глаза. Есенину грех было жаловаться. Но, несмотря на все, Есенина никогда не покидало ощущение, что в снобистской атмосфере петроградских салонов он чужой. Поэт Георгий Адамович вспоминал, какой прием в свое время оказали Есенину: «Есенин приехал в Петербург… и писатели встретили его с ироническим удивлением… Мнение Сологуба о нем было совершенно непечатным, Кузьмин хмурился, Гумилев пожимал плечами, Гиппиус, глянув на его валенки сквозь свой лорнет, спросила: «Что это у вас за гетры?»

Петроград оставался для Есенина интеллектуально изысканной столицей, Москва же казалась более русским городом, не таким европейским, как Петроград. Кроме того, в Петрограде за Есениным закрепилась репутация ученика Клюева. В Москве же он мог начинать как бы заново, с чистого листа, да и соперников на поэтическом ристалище здесь было меньше.

Тихое семейное счастье Сергея Есенина и Зинаиды Райх в Москве длилось недолго. Вскоре Зинаида Николаевна, которая собиралась рожать, уехала в Орел к родителям, а Есенин остался в Москве, где открылась новая страница его литературной биографии.

Дочка Таня родилась 29 мая 1918 года.

Как и три с половиной года назад, когда Анна Изряднова родила сына Юрия, Есенин и на этот раз не выказал особых отцовских чувств.

В Орле Зинаида Николаевна вскоре после рождения дочери пошла работать. Сначала она служила инспектором, потом заведующей театрально-кинематографической секцией окружного военного комиссариата, заведовала красноармейским клубом. Потом она перешла на должность заведующей подотделом искусств губернского отдела народного образования.

Вернулась Зинаида Николаевна в Москву только осенью 1919 года. Эти полтора года оказались переломными в семейной жизни Сергея Есенина и Зинаиды Райх. Впрочем, дело было, видимо, не в долгой разлуке — она не раз за это время наезжала в Москву, и c дочкой Танечкой на руках, и без нее.

Есенин ютился тогда в маленьком чуланчике дома Пролеткульта в бывшем особняке купцов Морозовых, построенного в псевдомавританском стиле. Чуланчик был завален старой разбитой мебелью и всяческим скарбом. Можно себе представить, как чувствовала себя Зинаида Райх в этом бедламе.

Но о том, как складывались отношения между супругами в тот период, рассказ впереди. А сейчас самое время обратиться к новому этапу в жизни Есенина — московскому, имажинистскому.

Перед ним стояла труднейшая задача — покорить Москву, утвердиться в ней в качестве первого поэта. В одиночку осуществить это было трудновато, нужны были соратники, помощники. В Москве было плохо не только с продуктами, ощущался голод и на типографскую бумагу.

В сентябре Есенин сколотил группу из нескольких литераторов, которые решили создать кооперативное издательство. В первом организационном собрании приняли участие пять человек: Есенин, Клычков, Орешин, Белый и журналист Лев Повицкий.

Главная трудность была с бумагой. Выручила крестьянская сметка Есенина. Лев Повицкий вспоминал: «Он использовал тот же способ, к которому прибегал и несколько позже, когда была создана издательская компания «Имажинисты». Способ был предельно прост и действовал безотказно. Есенин надевал длинный крестьянский зипун, причесывал волосы на крестьянский манер и отправлялся на прием к дежурному члену президиума Московского Совета. Сняв шапку, он долго кланялся и, прибегая к рязанскому акценту, просил Христа ради проявить божескую милость и выделить бумагу на «крестьянскую поэзию». Конечно, никто не мог отказать такому просителю, от которого трудно было отвести глаза. Так мы раздобыли бумагу».

Между тем Есенина не покидало ощущение, что с крестьянскими поэтами ему больше не по пути. Ситуация в литературном мире менялась, акценты смещались, и он не хотел, чтобы за ним закрепилась репутация крестьянского поэта. Нужны были новые союзники — молодые, энергичные, если хотите, даже нахальные.

Их встреча была, если позволительно так сказать, предопределена судьбой. Они должны были встретиться если не в какой-нибудь редакции или издательстве, то уж во всяком случае в одном из литературных кафе, которых в Москве развелось немало.

Так оно и случилось. В конце августа 1918 года Есенин познакомился с Анатолием Мариенгофом в издательстве ВЦИК, расположенном на углу Тверской и Моховой. Поскольку этот человек занял большое место в жизни Сергея Есенина и оказал серьезное влияние на его судьбу, о нем следует рассказать подробнее.

Есенин увидел перед собой высокого, представительного мужчину с красивым, несколько удлиненным лицом и безупречным пробором — волосок к волоску. Одет он был очень тщательно, с продуманной элегантностью, в лаковых ботинках. Одним словом, денди.

Анатолий Мариенгоф происходил из небогатой дворянской семьи, получил хорошее образование, побывал на фронтах русско-германской войны. Он был поэтом, не крупным, но своеобразным. Во всяком случае, его стихи звучали на литературных вечерах и в поэтических кафе не менее оригинально и скандально, чем, скажем, стихи футуристов и прочих расплодившихся тогда поэтических школ и школок.

Именно Мариенгоф придумал новое литературное направление, которое он окрестил имажинизмом — от английского термина imagism, что обозначает образ. Еще в Пензе, где он жил до переезда в Москву, он подготовил первый имажинистский сборник «Исход», который был отпечатан в пензенской типографии осенью 1918 года.

Мариенгофа обычно сопровождал его соратник, поэт и весьма эрудированный теоретик имажинизма Вадим Шершеневич.

Новые знакомые быстро нашли общий язык. Идеи Мариенгофа об образе как зерне поэтического произведения получили живой отклик в душе Есенина, поскольку были созвучны его поэтическим наклонностям. Свидетельством тому может служить хотя бы его восхищение образным строем «Слова о полку Игореве».

После длительных и весьма непростых переговоров решено было собраться в комнате Мариенгофа и, если удастся договориться, выработать манифест. Мариенгоф вспоминал: «До поздней ночи пили мы чай с сахарином, говорили об образе, о месте его в поэзии, о возрождении большого словесного искусства «Песни песней», «Калевалы» и «Слова о полку Игореве».

Шершеневич впоследствии писал о том, как родилась «Декларация»: «Это было сделано не так просто. Мы долго думали, еще больше спорили, и накануне опубликования нашего первого манифеста имажинизма двое из нас отказались подписать его, и был момент, когда манифест был уже в типографии, в наборе, а нас спрашивали, можно ли печатать наши имена… Мы долго не могли договориться до всего, что нас потом объединило».