Борис Грибанов - Женщины, которые любили Есенина

Перемены в облике Есенина в те месяцы подметил и Владимир Чернявский. Он утверждал, что этот короткий период времени был самым безоблачным в непростой биографии Есенина. Зинаида Райх была тогда молода, прекрасна и безмятежна. А Есенин, писал Чернявский, выглядел совершенно иначе, чем раньше. «Он казался мужественнее, выпрямленнее, взволнованно-серьезнее. Ничто больше не вызывало его на лукавство, никто не рассматривал его в лорнет, сам он перестал смотреть людям в глаза с пытливостью и осторожностью».

О том, как изменился Есенин внешне, вспоминал и поэт Петр Орешин, который в то время был близок с Есениным. «Засунув обе руки в карманы, — писал Орешин о Сергее Александровиче, — он прошелся по большой комнате по ковру, и тут я впервые увидел «легкую походку» — есенинскую. Никто так легко не умел ходить, как Есенин… На цветистом ковре, под электрической лампочкой, в прекрасно сшитом костюме Есенин больше походил на изящного джентльмена, чем на крестьянского поэта, воспевающего тальянку и клюевскую хату, где «из углов щенки кудлатые заползают в хомуты».

Однажды в четыре часа утра Сергей Есенин уходил от Петра Орешина. Прощаясь с хозяином, он сказал: «Я люблю свою жену, брат. Человек не может жить один!»

Впрочем, на этот безоблачный небосвод порой набегали тучки, предвещавшие будущие грозы. Приятель Есенина по Петрограду Мурашев пишет в воспоминаниях: «Есенин только что вернулся из деревни, приехал ко мне и не захотел возвращаться к себе на квартиру, где его ждала молодая жена Зинаида Николаевна Райх. Позвонил ей по телефону. Она приехала и увезла Сергея».

В марте 1918 года советское правительство приняло решение перенести столицу из Петрограда в Москву. Наркомат продовольствия, естественно, тоже перебрался в Первопрестольную. В числе его сотрудников, погрузившихся в один из поездов, отправлявшихся в Москву, была и машинистка-секретарь Зинаида Райх со своим мужем поэтом Сергеем Есениным. В Москве их поселили в гостиничных номерах на Тверской.

Подруга Зинаиды Николаевны Зинаида Гейман, дочь видного большевика, вспоминала: «Сергей Есенин с Зинаидой жили в плохоньком номере какой-то гостиницы. У них было неуютно, мрачно, по-богемному… На столе крошки, вода, разбросано. У нас роскошно, номер в две комнаты и ванна, свой телефон, бархатная скатерть на круглом столе, который покрывался белоснежной полотняной скатертью, когда официант приносил блестящий металлический чайный сервиз… Словом, было уютно, и к нам вечерами часто приходил Сергей с Зинаидой. Она беременна Татьяной. В черном платье с высоким воротом. Он, в сереньком костюме с галстуком бантиком, приносил балалайку, пел и читал стихи. Тогда жилось впроголодь, но мы получали паек — черный хлеб и сахар были у нас вдоволь, и мы их угощали».

И все-таки, несмотря на все бытовые трудности, это было прекрасное время. Уже упоминавшийся Петр Орешин вспоминал: «Весной восемнадцатого года мы перекочевали из Петрограда в Москву, и для Есенина эта весна и этот год были исключительно счастливыми временами. О нем говорили на всех перекрестках литературы того времени. Каждое его стихотворение находило отклик. На каждое его стихотворение обрушивались потоки похвал и ругательств. Есенин работал неутомимо, развивался и расцветал своим великолепным талантом с необыкновенной силой».

Не следует забывать, что эти «исключительно счастливые времена» для Есенина, о которых пишет Орешин, совпали с поистине тектоническими сдвигами в истории России. В феврале 1917 года было свергнуто самодержавие, а в октябре большевики захватили власть в Петрограде, а потом и в стране.

Молодой, горячий, импульсивный Сергей Есенин не мог остаться в стороне от этих событий. В своей «Автобиографии» 1923 года он в следующих словах описал свою причастность к революции: «В революцию покинул самовольно армию Керенского и, проживая дезертиром, работал с эсерами не как партийный, а как поэт.

При расколе партии пошел с левой группой и в октябре был в их боевой дружине».

В другой «Автобиографии» (1924 года) Есенин писал более откровенно: «Первый период революции встретил сочувственно, но больше стихийно, чем сознательно». В краткой заметке «О себе» (1925 год) он уточнил: «В годы революции был всецело на стороне Октября, но принимал все по-своему, с крестьянским уклоном».

Примечательны в этом плане воспоминания И. Эренбурга: «Мы несколько раз встречались в Москве: говорили о стихах, о событиях. В отличие от Клюева, он менял роли… не играть он не мог (или не хотел). Часто я слышал, как, поглядывая своими небесными глазами, он с легкой издевкой отвечал собеседнику: «Я уж не знаю, как у вас, а у нас в Рязанской…» В мае 1918 года он говорил мне, что нужно все повалить, изменить строение вселенной, что крестьяне пустят петуха и мир сгорит». В эту встречу Есенин подарил Эренбургу свою книгу «Голубень» с очень характерной дарственной надписью, в которой отразились расхождения во взглядах Есенина и Эренбурга на многие жгучие проблемы того времени: «Милому недругу в наших воззрениях на Русь и Бурю. И. Эренбургу на добрую память от искренне любящего С. Есенина. Мая Москва 1918».

Надо сказать, что в биографии Есенина имеются белые пятна, какие-то отрезки времени, окутанные дымкой неизвестности. К таким периодам можно отнести месяцы перед Октябрьской революцией и после нее. Почему-то не опубликовано ни одного письма, относящегося к этому периоду. Трудно поверить, что Есенин, который всегда вел активную переписку с друзьями, в это время вдруг без видимых причин прекратил писать близким ему людям. Западные исследователи высказывают предположения, что письма-то были, но в них, возможно, содержались нежелательные для властей мысли поэта. Возможно…

Сохранились отрывочные и большей частью косвенные свидетельства истинных настроений Есенина и его отношения к большевистской диктатуре. Во-первых, Есенин в ту пору находился под сильным влиянием Иванова-Разумника, своего духовного наставника, который восставал против марксистского «зверя»: «Этот зверь, притворявшийся первое время лисицей, сумел проглотить по очереди всех: в январе 1918 года Учредительное собрание и правое крыло эсеров, в апреле — анархистов, в июне — левое крыло эсеров». В другом случае он утверждал: «Искусство свободно и не может держаться на штыках».

Поэта Есенина прежде всего волновало отношение новой власти к личности художника. В сентябре 1924 года Есенин заявил: «Писать в соответствии с продиктованной линией абсолютно невозможно». Об одном своем приятеле, члене партии, он отозвался так: «Единственная его беда заключается в том, что он любит коммунизм больше, чем литературу».