Эликсир. Парижский парфюмерный дом и поиск тайны жизни - Тереза Левитт

В Париж по Сене пришла баржа, груженная мылом, но возникли слухи, будто она собирается уйти в Руан, не разгружаясь. 25 июня на борт взошла “многочисленная группа женщин”, силой завладела грузом и начала самочинно распродавать мыло по двадцать су за ливр 12. На следующий день на улицы высыпало еще больше женщин, они стали захватывать баржи по всей Сене и грузы на них. В порте Лувр – у причала на Сене возле дворца Тюильри – мэр столицы облачился в официальные одежды и, спустившись в доки, даже вошел в воду, чтобы добраться до баржи, на которой творился произвол. Он целых два часа упрашивал женщин прекратить самоуправство, но те не слушали его и продолжали разгружать ящики с мылом. Национальная гвардия предпочитала не вмешиваться, и в конце концов единственными, кому удалось восстановить спокойствие, оказались представительницы Общества революционных республиканских гражданок 13. Участницы этого довольно грозного движения наряжались амазонками или же надевали полицейскую форму и солдатские шлемы и беспощаднее других критиковали раздувание цен. В другой раз они ворвались в Якобинский клуб, чтобы пожаловаться, что “спекулянты, укрыватели товаров и торговцы-эгоисты” убивают народ высокими ценами. “Уничтожьте всех этих мерзавцев”, – попросили они якобинцев 14.

В Конвенте были хорошо осведомлены о возникшей проблеме и сознавали ее важность. Со всей страны в Париж поступали жалобы на “острую нехватку” мыла, уже повсеместную, а ведь его исчезновение грозило людям “ослаблением здоровья и порчей одежды” 15. Но это было лишь частью более масштабных трудностей, с которыми столкнулись новые власти Франции. Через считаные дни после казни короля, состоявшейся 21 января, почти все страны Европы объединились в коалицию против Франции, так что она оказалась в кольце врагов, и границы ее захлопнулись. Конвент был уверен, что у Франции крепкая экономика, которая выстоит и сама, но тут обнаружилась роковая брешь в цепочках поставок мыла. Французы издавна полагались на Испанию, которая оставалась их единственным источником бариллы – особой морской водоросли, которую сжигали ради золы: из нее получалось самое твердое мыло лучшего качества. Долгое время Франция ежегодно импортировала по несколько миллионов фунтов золы, содержавшей ценный щелок, и не могла обеспечить себя собственными источниками соды, так как Испания ревностно оберегала свое монопольное положение и даже ввела закон, грозивший смертной казнью любому, кто дерзнет контрабандой вывезти за ее границы семена бариллы 16. При крайней необходимости мыло можно было сделать с использованием другой щелочи – поташа, который изготавливался из золы деревьев с твердой древесиной. Но и этого сырья во Франции было мало, поэтому поташ она ввозила из Соединенных Штатов. Французский народ надеялся, что уж их “сестра”, Американская республика, будет и дальше торговать с Францией – при условии, что они не вступят в войну друг с другом. Но давление Британии привело к тому, что и эта цепочка поставок оборвалась.

Имелась и другая проблема. Щелочь требовалась для изготовления не только мыла, но и пороха, и лишиться ее в разгар войны со всей Европой было очень плохо. Ситуация складывалась непростая и вместе с тем абсурдная. В решающий момент Национальный конвент побуждал народ заботиться о своем здоровье и сражаться за родину, при этом у государства не было в запасе достаточного количества золы, чтобы обеспечивать выполнение хотя бы одной из поставленных задач, не говоря уж об обеих. Правительство обратилось за помощью к химикам. Ведь именно химик – Лавуазье – выяснил когда-то, что если обработать селитру щелочью, то можно получить не просто большее количество пороха, но и гораздо более мощный порох, позволявший пушкам увеличить дальность стрельбы более чем в полтора раза. Лавуазье даже хвастался, будто именно его порох принес победу Американской революции, и теперь в Конвенте надеялись, что, вновь обратившись к знатокам химии, можно будет как-нибудь выпутаться из трудного положения 17.

Однако Лавуазье был не у дел. С некоторых пор он утратил доверие санкюлотов. В августе 1789 года толпа окружила баржу, введенную в док на Сене: горожане почему-то были убеждены, что это привезли оружие для подавления революции. Лавуазье одобрил вывоз большого количества пороха более низкого качества, который называли тогда сокращенно poudre de traite (то есть “порох для вывоза в страны, где ведется торговля чернокожими рабами”), чтобы освободить место для ожидавшегося нового груза. Но полуграмотная толпа, неверно прочитав надпись как poudre de traitre (то есть “порох предателя”), решила, что это сам Лавуазье очень кстати подписал бочки, чем разоблачил свои подлые намерения. Толпа схватила его и поволокла по улицам, и многие кричали, что его нужно немедленно повесить на Гревской площади. В итоге толпа остановилась возле ратуши (Отель де Виль), где Лавуазье, устроив импровизированный публичный суд, сумел убедить простонародье в своей невиновности. Лавуазье, похоже, это досадное происшествие больше разозлило, чем напугало. После другого недоразумения, в ходе которого толпа мешала отправке груза из города Этампа, он написал: “Пора уже кому-нибудь убедить городские советы в том, что порох находится не в руках врагов народа. Все ровно наоборот: люди, отвечающие за его производство и распределение, никому не уступают в патриотизме” 18.

По мере того как революция ожесточалась, Лавуазье все меньше поддерживал ее. В сентябре 1792 года, когда толпы вооруженных людей принялись вытаскивать аристократов из тюрем и убивать их, он посреди ночи бежал из своего дома на территории Арсенала и отказался от должности главы порохового ведомства. На его место Конвент назначил Антуана-Франсуа Фуркруа, его друга и ближайшего сотрудника, – того самого, который выступил соавтором Лавуазье в составлении “Номенклатуры” в 1789 году и помогал ему в разработке новой системы химических обозначений.

Фуркруа, успешно проложивший себе дорогу в мир науки, вышел из низов и много лет жил в квартирке на чердаке с таким низким потолком, что стоять там можно было, лишь пригнув голову. Его отец до рождения сына работал аптекарем, но потом, когда гильдия ужесточила требования, его выдавили из профессии, и он, силясь прокормить семью, перебивался чем придется. Сам Фуркруа пытался вступить на медицинское поприще, но гильдия врачей отвергла его кандидатуру по политическим соображениям. Тогда он нанялся в лабораторию к Лавуазье в Арсенале и с готовностью брался за любую черную работу. Фуркруа сделался одним из первых и самых преданных приверженцев революционных идей Лавуазье.

Фуркруа был человеком намного более контактным и коммуникабельным, чем Лавуазье, умел терпеливо излагать свои идеи непосвященным и вскоре сделался своего рода публичным лицом нового движения в химии. Ему удавалось всецело завладевать вниманием публики, чуть ли не гипнотизируя ее. При этом,