Кампанелла - Евгений Викторович Старшов

у Лютера, но чтоб хорошо согласовывалось с ней – как [учение] Телезио, что я сам установил, читая сочинения древних Отцов Церкви; или, на худой конец, чтоб оно не противоречило, но расширяло ее…»[47] (там же). «Аристотель, совершенно несведущий в глубоких материях, искусный лишь в “Логике” и “Сущностях”)»[48] (из главы IV «Об Испанской империи, рассматриваемой с [точки зрения] первой причины»).

В одном из своих тюремных сонетов Кампанелла именует Аристотеля не иначе как «Тираном»: «Телезио, стрела из твоего лука попала прямо в банду софистов, гнездящуюся вкруг Тирана, угнетающего мыслящие души; он не может бежать, когда свободно воспарила Истина, освобожденная тем же ударом»[49]. Более того: для Кампанеллы Аристотель – это учитель Макиавелли, третья чаша ярости гнева Господня из Апокалипсиса (ядовитая «мудрость», излитая на воды: «Третий Ангел вылил чашу свою в реки и источники вод: и сделалась кровь. И услышал я Ангела вод, который говорил: праведен Ты, Господи, Который есть и был, и свят, потому что так судил; за то, что они пролили кровь святых и пророков, Ты дал им пить кровь: они достойны того» (Апк. 16:4–6)), одна из семи голов апокалиптического зверя («…и я увидел жену, сидящую на звере багряном, преисполненном именами богохульными, с семью головами и десятью рогами» (Апк. 17:3)), и т. д. и т. п.

Однако философские и научные интересы молодого монаха отнюдь не ограничивались наследием Телезио. Довольно скоро их круг будет расширен. Пока же ему предстояло «одолеть» типичный средневековый курс «семи свободных искусств» – наследие Античности. Первая часть – тривиум – включала в себя грамматику, логику (диалектику) и риторику; вторая, более высшая – квадривиум – включала арифметику, геометрию, астрономию и музыку. В 1587 году он одолел первую, после чего переключился на сочинение философского труда «Об исследовании вещей». Тематику его предугадать несложно, хотя сам текст утрачен: согласно А. Горфункелю, в нем Кампанелла призывал основываться на опыте и ощущениях, критикуя схоластику. Это явно не всем пришлось по вкусу в ордене, тем не менее фра Томмазо направляют в Козенцу для дальнейшего постижения философии и богословия. Тогда-то он и пытается увидеться с Телезио (в советское время для подчеркивания бунтарского духа Кампанеллы было принято утверждать, что он самовольно уехал в Козенцу, чтоб увидеться с Телезио, что, как видим, не соответствует действительности). Однако ученый находится при смерти, ему уже не до визитов никому особо не известного юноши (не считая того, что два-три года назад он посрамил в этом городе проповедника-францисканца), да и сам Кампанелла, видимо, не проявил должной настойчивости, робел. Так или иначе, учитель ушел, но остались его труды и память о нем. И то и другое подверглось поношению и опорочиванию в виде труда некоего Джакомо Антонио Марты под названием «Крепость Аристотеля», который он старательно писал целых семь лет. Разъяренный ограниченностью автора-юриста, фра Томмазо берется за перо и вступает в первый открытый и серьезный бой с отжившей схоластической косностью, невзирая на то что за спиной Марты – фактически вся полнота власти католической Церкви. За первые семь месяцев 1589 года, находясь в ссылке в монастыре Альтомонте, куда Кампанелла попал за излишнюю любознательность и презрение к авторитетам (вероятно, ссылка была следствием обыска в его келье и ознакомления с его бумагами), он создает свой полемический труд «Философия, доказанная ощущениями», в котором в пух и прах разбивает незатейливую аргументацию Марты (упрощенно говоря: учение Аристотеля признано Церковью; Телезио не признает учения Аристотеля, следовательно – он враг Церкви), ядовито прохаживается по самому автору (здесь Марто сам виноват, задев калабрийцев; в ответ Кампанелла утверждает, что именно его родина, некогда Великая Греция, породила греческую философию, с чем отчасти можно согласиться: вспомним имена трудившихся там великих эмигрантов Пифагора Самосского и Ксенофана Колофонского, а также сицилийца Эмпедокла)[50], а равно и рушит умозрительные построения Аристотеля, подмечая его промахи по всем направлениям. При этом Кампанелла использует весь доступный ему философско-богословский арсенал: не только философию природы Телезио, но и учение Платона и неоплатоников, Пифагора, мистиков, Отцов Церкви… Атмосфера обители мало располагала к усердному и пламенному труду: братия, заранее упрежденная, только и делала, что подслушивала, следила, обыскивала, доносила… Один из первых биографов Кампанеллы, Эрнст Киприан (немец-лютеранин, которого некоторые авторы иногда именуют как итальянца – Чиприано), писал в начале XVIII века: «Не удивительно, что все сословие монахов пылало невероятною ненавистью к Кампанелле, шедшему за Телезием, сочинения которого занимали виднейшее место в списке запрещенных церковью книг (Index librorum prohibitorum), и восстававшему против Аристотеля, учению которого монахи отдавали предпочтение перед учением Христа»[51]. Но задуманное фра Томмазо совершил. Обстоятельства складывались так, что ему нужно было попасть в Неаполь, – именно там можно было напечатать свою первую книгу.

Глава 3

Политика, философия природы и магия

Вопрос о том, как молодой философ попал в Неаполь, до сих пор не прояснен. В случае Кампанеллы как монаха это особо важно: отбыл ли он туда с согласия своего начальства или же без разрешения такового. Советские исследователи, разумеется, единогласно утверждали последнее, подчеркивая бунтарский дух Кампанеллы. Кроме того, имелась версия, что им, как «телезианцем», уже заинтересовалась инквизиция и оставаться в Альтомонте ему было просто опасно. Но на самом деле сделать это самовольно было практически невозможно: даже если бы он бежал, скрыто и тайно, то ничего не стоило изловить мятежного монаха в Неаполе и водворить куда следует. В то же самое время ничего подобного мы и близко не наблюдаем. Напротив: молодой человек спокойно завершает обучение в Козенце[52], он «увенчан лаврами» в местной академии, то есть почтен и принят ею, и по приезде в Неаполь первоначально поселяется не где-нибудь, а в монастыре своего ордена Сан-Доменико-Мадджоре[53], регулярно выступает на диспутах.

Есть также глухая информация начала XVIII века (от того же биографа Киприана) о некоем еврейском каббалисте и некроманте – раввине Аврааме, сопровождавшем Кампанеллу в Неаполь, якобы преподавшем ему тайные знания и совращавшем его выйти из ордена и отречься от Христа. Но вряд ли здесь есть большая доля правды: подобный спутник подходил бы для ищущего знаний мятежного беглеца, но вряд ли был бы уместен для направленного по орденским делам монаха. Скорее всего, здесь мы имеем дело с отражением «злой молвы», возможно, исходящей из церковных недр, чтобы опорочить Кампанеллу связями с дьявольщиной и этим объяснить острейший ум и богатейшие знания неортодоксального философа. Этого иудея вообще можно было бы считать сказкой, если бы его тень не проскользнула в подлинном документе – допросе по делу о Калабрийском восстании монаха Августино Кавалло, состоявшемся в застенках Неаполя 17–18 мая