Кампанелла - Евгений Викторович Старшов

доводы противников; и даже тот, кто сам первый их придумал, едва в состоянии ответить на возражения; и одни повторяют слова других, из-за чего, отвечая на всякий вопрос, по существу расплываются в рассуждениях: “Само по себе и акцидентально, в потенции или актуально, в аспекте логическом или физическом, во-первых, интенциально, а во-вторых, формально и виртуально…”; а если кто заявит о несостоятельности такого ответа, провозглашают: “Такой-то автор сказал так”, ничуть не заботясь о том, чтобы извлечь истину из самих вещей.

Рассмотрев все это, я понял, что наука должна заниматься не словами, а вещами и что она зиждется не на суждениях Аристотеля, не на его умозаключениях и силлогизмах, пришел к выводу, что знание следует извлекать из самих вещей, и направил свои поиски по этому пути. И тогда я решил изложить метод исследования вещей посредством ощущения и опыта, где речь шла бы не о словах и темных высказываниях, но о вещах, с помощью не вымышленных, но самими вещами внушенных понятий. В этом сочинении я показал, каким образом следует вести изучение вещей – через познание их действий, вида, подобия и совпадения, каким образом впадают в заблуждение в этих наблюдениях и особенно как следует приписывать вещам те свойства, которыми они обладают, хотя бы на первый взгляд они казались лишенными этих свойств, и как, напротив, нужно отказывать им в тех свойствах, какими они лишь по видимости обладают, но которых у них в действительности нет: ведь в этом заключен источник заблуждений. Я изложил на бумаге этот метод, избранный мною и позволивший мне открыть истину, насколько это вообще доступно человеку, когда мне не исполнилось еще 19 лет, намереваясь отныне обнародовать плоды моих исследований, с которыми до тех пор ознакомил лишь немногих, ибо я опасался, по юношеской робости, возбудить порицание, если обвиню в заблуждениях своих предшественников (а надо заметить, что я еще в 14 лет принял обет повиновения Доминиканского ордена), особенно из-за того, что те, кому я открыл эти мысли, доносили о них другим, начальствующим, из-за чего я подвергся немалым наказаниям за то, что отвергал суждения великих (как они говорили) философов.

Моих доводов не слушали, а когда я припер своих противников к стене, они обрушились на меня с руганью. Все это я испытал в возрасте около 18 лет и еще раньше. Но с течением времени истина распалялась во мне все более, и я не мог уже удерживать ее в себе. И видя, что меня осуждают за превратный образ мыслей, подобный образу мыслей некоего Бернардино Телезио из Козенцы, который возражает всем философам, и особенно Аристотелю, я очень обрадовался, что нашел товарища или руководителя, которому мог бы приписать свои мысли, оправдав их тем, что они были уже произнесены другим. Отправившись в Козенцу, знаменитый город бриттиев в Нижней Калабрии, когда-то именовавшийся Бреттия, я попросил книгу Телезио у одного из его последователей, человека достойного и превосходного, и он охотно дал мне ее. Я начал читать ее с величайшим интересом и, прочтя лишь первую главу, мгновенно понял все, что содержалось в остальных до самого конца, прежде чем их прочел. Конечно, я еще раньше был устремлен к принципам его философии, так что сразу понял своим умом все вытекающие из них следствия. У него ведь действительно все вытекает из своих начал и не бывает так, как у Аристотеля, что следствия противоречат причинам или вовсе не зависят от них. Когда я находился в Козенце, великий Телезио скончался, и мне не дано было услышать его учение из его собственных уст и увидеть его живым; но, лишь когда прах его был принесен в церковь, я восхищенно созерцал его лицо и положил на гроб посвященные ему стихи.

А когда я отправился в Альтомонте по распоряжению начальства, я счел долгом основательно изучить сочинения этого философа, прежде чем издать в свет книгу о методе исследования и обнародовать плоды моих открытий. Так, располагая необходимым временем, я пришел к выводу, что не у Телезио, но у всех прочих был превратный образ мыслей, и рассудил, что его должно ставить выше всех как мыслителя, извлекающего истину, как это было очевидно, из познания вещей, рассмотренных посредством ощущений, а не из химер, и считающегося с вещами, а не со словами людей»[45].

Так свершилось «обращение» Кампанеллы в телезианство. Правда, не желая разбивать цитату, нам пришлось несколько забежать вперед в смысле хронологии: ведь Телезио умер в 1588 году, а пока что наше изложение остановилось на 1585 годе. Наверстывая упущенное, скажем, что в 1586 году Кампанелла по указу орденского провинциала (начальника монастырей соответствующей провинции) для продолжения образования попал в монастырь Благовещения в Никастро (около 60 километров от Козенцы и более 80 – от Стило), где познакомился с братьями Пьетро, Ферранте и Дионисио Понцио – племянниками видного деятеля доминиканского ордена, калабрийского провинциала Пьетро (который не одобрял знакомства Дионисио с Кампанеллой. Ж. Делюмо даже приводит такие его слова: если Дионисио хочет оставаться его племянником, он должен порвать с Кампанеллой, но молодой человек просто проигнорировал их), а также с Джованни Баттистой Пиццони и Пьетро Престерой. Это знакомство было судьбоносным для них всех, поскольку сыграло важнейшую роль в судьбах этих молодых людей, объединенных схожими идеями и стремлениями. Знакомцем молодых монахов, новых друзей Кампанеллы, был некто Шипионе Престиначе, довольно темная еретичествующая личность, связанная с отрядами калабрийских повстанцев-фуорушити (дословно – «беглецов», полубандитов-полупартизан, скрывавшихся в горах и лесах Калабрии).

Об этом, однако, разговор будет продолжен в соответствующем месте, здесь же договорим об Аристотеле и Телезио, вернее, об отношении Кампанеллы к двум линиям философии. Оно четко выражается во многих его произведениях, кратко остановимся лишь на трактате «Об Испанской монархии» и сонетах. Пережив страшные пытки и находясь в застенке, Кампанелла тем не менее открыто ратует перед испанским королем за философию Телезио: «Видя, что Новая Наука заставит еще более восхищаться Новой Монархией, я бы заново открыл школы платоников и стоиков, чьи воззрения стоят ближе к христианству, чем последователей Аристотеля. А снисходя к частностям, [отметим, что] философия Телезио – самая превосходная из всех. Видя, что она ближе всего подходит к [учению] Святых Отцов и открыто являет миру, что прочие философы ничего не знают и что Аристотель, считающий душу смертной, а мир – бессмертным, и также отрицает Провидение (на котором основано христианство), говорит абсурдно, вопреки различным доводам, видя, что [его учение] опровергается более сильными доводами, проистекающими от самой Природы»[46] (из главы Х «Какие науки подобают монарху, чтобы вызывать всеобщее восхищение»). «Мы должны также знать, что Новое Учение – великая поддержка монархии, только чтоб оно не шло вразрез с религией, как