Родерик Грэм - Мария Стюарт

Мария утверждала, что все ее физические упражнения сводятся к перемещению по территории размером в четверть акра рядом со свинарником — ее тюремщики назвали это садом, — там она могла гулять, или ее выносили на стуле, однако ее везде сопровождали аркебузиры с заряженным оружием, готовые открыть стрельбу. Мы можем предположить, что часть их инструкций гласила: в случае попытки освободить Марию им надлежало застрелить ее. Паулет заверил Уолсингема, что скорее сам лично выполнит эту инструкцию, нежели позволит комулибо освободить ее, как это обещали сделать Шрусбери и Сэдлер до него.

Паулет, однако, был готов позволить «спокойные» верховые прогулки в пределах двух миль, и позволял Марии наблюдать за тем, как ее свора загоняет оленя, хотя ее священнику не дозволялось присутствовать на охоте. Потрясенная внешне беспорядочными переменами условий ее содержания, Мария отметила: «Ну что же, каждый день меня ждет что-то новое».

Паулет тем не менее согласился, что замок Татбери был непригоден для проживания, и после того, как было отвергнуто несколько вариантов — отнюдь не все аристократы желали превращать свои дома в тюрьму для Марии, — был выбран Чартли-Холл. Он принадлежал графу Эссексу[119], возражавшему на том основании, что все его деревья вырубят для того, чтобы обеспечить свиту Марии топливом. Однако его заверили, что его древесина не пострадает. В качестве альтернативы Эссекс предложил находившийся по соседству дом некоего Роберта Гиффорда, рекузанта[120], жившего в Чиллингтоне, но эту идею отвергли, так что Эссексу пришлось согласиться и оставить в распоряжении заключенной свою мебель и занавеси. Паулет одобрил Чартли-Холл, так как здание было окружено рвом с водой. Ров не просто представлял собой линию обороны, но означал также, что прачкам Марии не придется выходить из дома, чтобы набрать воды, — в Татбери эти девушки создавали постоянную головную боль для Паулета, так как он подозревал, что во время своих вылазок с бельем они выступают в роли курьеров. Чартли находился всего в двенадцати милях к западу от Татбери — сразу за Аттоксетером, — так что перемещение Марии можно было осуществить всего за один день. Окна комнаты Марии выходили прямо в парк, но никакой опасности того, что она попробует через них сбежать, не существовало: она теперь была «слишком больна, чтобы бежать на своих ногах». Ее ноги сильно отекали и болели, что было симптомом задержки воды в организме из-за плохой циркуляции. Похожим заболеванием страдала ее мать. Вдобавок состояние сердца Марии ухудшалось. Паулет старался убедить Марию остаться в Татбери до начала следующего года, однако она настояла на том, чтобы переехать при первой же возможности. 24 декабря она была размещена в новой тюрьме.

Несмотря на многочисленные переезды и лишения, Мария все еще сохраняла значительный гардероб, насчитывавший двадцать семь платьев, двенадцать из которых были черными, из различных тканей, в основном из бархата и шелка. Юбки, накидки и нижние юбки из красной материи она теперь носила под ставшим привычным черным одеянием. А на голову надевала вдовий капор из белых кружев. У нее было одиннадцать гобеленов, четыре ковра и, самое удивительное, три помоста рядом с ее кроватями, а также два бархатных покрывала. Распятие, без которого она не показывалась на людях, было сделано из чистого золота. Мария потеряла свободу, но не была узницей в лохмотьях, ютившейся в подземелье замка.

Во Франции происходили опасные перемены. 15 октября к Томасу Моргану, все еще находившемуся в Бастилии, хотя и на довольно сносных условиях, прибыл посетитель по имени Гилберт Гиффорд. Морган говорил: Гиффорд был «джентльменом-католиком, хорошо мне известным, потому что он учился по сю сторону моря много лет назад». Его дядя, Роберт Гиффорд, был тем самым рекузантом, который обитал поблизости от Чартли, а семья состояла в родстве с Трокмортонами. Гилберт готовился к рукоположению в Риме, однако его изгнали из семинарии; позднее он возобновил свои контакты в Дуэ. В Париже он представился послу Мовиссьеру и сменившему его Гийому дел’Обеспену, барону де Шатонефу. Теперь он предлагал себя Томасу Моргану в качестве возможного курьера для доставки писем Марии. Гиффорд также контактировал с Томасом Пэджетом, членом свиты архиепископа Битона — посла Марии во Франции. Пэджет был близким другом Моргана и верным агентом Фрэнсиса Уолсингема. Шпионская сеть Марии во Франции была полна двойных агентов.

Гилберт Гиффорд был арестован сразу по прибытии в Рай[121]; ему предоставили выбор: подвергнуться пытке или стать двойным агентом и работать на Уолсингема. Он сразу согласился, и его, демонстрируя поразительное пренебрежение требованиями безопасности, поселили в Лондоне с Томасом Филипсом, шифровальщиком и главным помощником Уолсингема. Морган по-прежнему был полностью убежден в честности Гиффорда и написал ему теплое рекомендательное письмо, которое надлежало показать Марии. Гиффорд также вез с собой корреспонденцию из парижского посольства за последние несколько месяцев, поэтому Филипс нанес Паулету визит, чтобы организовать его приезд и бесперебойную доставку писем к Марии и от нее.

Филипс обеспечил Гиффорда секретным шифром, которым должна была пользоваться только Мария, — на самом деле большая часть полученных ею в Чартли писем вышла из-под пера Филипса. Уолсингем позаботился о том, чтобы информировать Елизавету, так что в апреле она сказала французскому послу: «Я знаю все, что происходит в моем королевстве… Я знаю, какими уловками пользуются узники».

16 января 1586 года Мария встретилась с Гиффордом и, преисполненная радости, впервые за целый год прочла адресованные ей письма. Помимо официальной переписки между королевой и ее посольствами, Морган писал ей длинные, полные сплетен письма о том, что происходит в королевских семьях Европы, открывая ей окно в мир, в котором она раньше жила и от которого теперь была отрезана. Гиффорд также объяснил Марии и ее секретарям ту систему, которая теперь должна была обеспечить сообщение с внешним миром. Марии надлежало диктовать письма Но или Гилберту Кёрлу, своему конюшему, порой выполнявшему секретарские обязанности, а они затем должны были представить ей чистовую копию письма, или «минуту». Получив одобрение Марии, секретари затем должны были зашифровать письмо, используя шифр, предоставленный Филипсом. Затем письма надлежало положить в кожаную сумку, ее в свою очередь помещали в пустую пивную бочку, которую отправляли в Бёртон, чтобы заново наполнить. В Бёртоне сумку передавали Гиффорду, который либо вручал ее содержимое Филипсу в Чартли, либо скакал в Лондон. Там письма расшифровывали и показывали Уолсингему, прежде чем передать во французское посольство, переправлявшее их дальше Моргану. Если письма предназначались для Марии, процесс повторялся в обратном порядке. Возчика всегда характеризовали как «честного малого», но, поскольку его жена передавала сумку в его отсутствие и не подозревала о получаемом им вознаграждении, в его честности стоит усомниться. Гиффорд сказал о нем: «Никогда не встречал такого удачливого мошенника». Система была очень проста, и Мария поверила, что все получаемые ею через этот канал письма надежны. Гиффорд настолько уверился в благоволении Марии, что даже попросил ее обеспечить его пенсией за труды.