Родерик Грэм - Мария Стюарт

Мария была обманута этой уловкой и немедленно написала Моргану: «Сердечно благодарю вас за этого курьера (Гиффорда); я считаю, что он стремится зарекомендовать себя честным поведением». Филипс был, вероятно, счастлив прочесть это письмо. Мария описывала его следующим образом: «Этот Филипс невысокого роста, стройный, с волосами темно-рыжего цвета на голове и ярко-рыжей бородой, лицо его изъедено оспинами, он близорук, на вид ему лет тридцать, и он, говорят, человек секретаря Уолсингема». Он не только успешно организовал систему коммуникации при помощи пивоваров и возчика, которым платили как он сам, так и Мария, но также собирал информацию для своего господина Уолсингема. Тому, в свою очередь, нужно было лишь подождать, пока Мария не окажется замешанной в заговоре, который можно будет с разумными основаниями счесть изменническим в рамках акта об ассоциации. Нет свидетельств того, что Уолсингем прямо поощрял возникновение такого заговора — ему не было в том нужды, — но если бы заговор появился, он узнал бы о нем, пожалуй, раньше самой Марии. Силки были расставлены, колокольчики вот-вот могли зазвенеть, все, что оставалось сделать Уолсингему, это дождаться появления жертвы.

В феврале Марии подарили новую кровать. Паулет счет «немилосердным отказывать», и в конце месяца к Марии прибыл месье Арно из французского посольства в Лондоне. При их разговоре присутствовал вечно бдительный Паулет; он запаниковал, когда Арно оставил в подарок Марии пояс с серебряными кружевами, а также книги с таблицами, скорее всего альманахи, для Но. Мария дала Арно 500 крон, и Паулет, сильно встревоженный последними письмами, полученными от Филипса, боялся «передавать пояс, таблицы или что-то подобное» и без промедления отослал все подарки Уолсингему.

Такая бдительность была необходимой, так как 16 марта Мария предложила Шатонефу пересылать тайные письма в подошвах туфель. Посол отверг эту идею, поскольку он скорее всего знал, что всю корреспонденцию читают, а длинные письма от Моргана и епископа Росского написаны рукой Филипса. Мария использовала не взломанный шифр для переписки с изгнанным испанским послом Мендосой, но тот сообщал, что ни Екатерина, ни Генрих III не желали «быстрого покорения Англии и наказания ее королевы». Филипп Испанский в принципе был согласен на восстановление Марии на престоле, как и папа, но ни один из них не предлагал ничего реального.

Мы уже видели, что в прошлом немало романтически настроенных молодых людей готовы были рискнуть жизнью ради освобождения Марии и возведения ее на английский престол. Но к 1586 году центр внимания сместился. Теперь заговоры касались Марии лишь постольку, поскольку она стабилизировала бы ситуацию с политической точки зрения и вознаградила бы заговорщиков после убийства Елизаветы. Смерть Елизаветы явилась бы мощным ударом по ереси и была бы, как ошибочно считали многие, санкционирована буллой об ее отлучении от престола и одобрена католическими державами континентальной Европы. Мендоса сгорал от ненависти из-за своего позорного изгнания и обещал военную помощь Испании, не имея на то полномочий от Филиппа II. 12 мая он сообщил испанскому королю: «Четыре высокопоставленных человека из Англии, принятых при дворе королевы, уведомили меня о том, что уже три месяца обсуждают свое намерение убить ее». Мария заверила Мендосу в том, что, если Яков останется протестантом, она завещает Испании все свои права на английскую корону. Вокруг Мендосы кружил Джон Баллард, порой известный как Фортескью, священник-фанатик, веривший, что его богоданной миссией является убийство Елизаветы. Бёрли говорил о нем, что тот был «человеком тщеславным и стремившимся к самовосхвалению и вмешивался в дела выше его понимания». Все эти заговорщики постоянно контактировали с Морганом и Пэджетом, а всю их переписку с Марией читал Уолсингем. Об их планах историк-иезуит отец Дж. Г. Поллен сказал: «У штурвала стоял лунатик. Кораблекрушение было неизбежно».

Баллард тайно пробрался в Англию и обратился к сэру Энтони Бабингтону. Бабингтон был богатым 25-летним католиком из Дербишира. Он провел некоторое время в свите Шрусбери как его подопечный и в этот период, несомненно, проникся романтической страстью к королеве-узнице. Он посещал Францию и встречался с Морганом, однако теперь он превратился в центр группы друзей-католиков в Лондоне. Их привлекала не только его истовая вера, но и щедрость, с какой он распоряжался своим богатством. Одним из заговорщиков — собратьев Бабингтона был Джон Сэведж, не отличавшийся умом фанатик, который сказал ему, что в любое время готов убить Елизавету. Когда Бабингтон предложил ему отправиться ко двору и исполнить свое намерение в тот же день, Сэведж ответил, что не может появиться при дворе, не «имея нарядов». Бабингтону и его собратьям для успеха не хватало безжалостной деловитости; их фанатизм настолько мешал им трезво рассуждать, что они даже позировали для заказанного группового портрета.

Мария прослышала о том, что у Бабингтона хранится несколько писем для нее, и 25 июня она написала ему, прося переслать ей через Гиффорда все послания, какие могли оказаться у него в руках. Уолсингем пристально наблюдал как за Баллардом, так и за Бабингтоном, и с интересом прочитал его ответ. Бабингтон угодил прямо в силки: в его ответе приводились детали плана освобождения Марии, убийства Елизаветы и иностранного вторжения, за которым должна была последовать католическая гегемония. Бабингтон сообщил Марии, что решил отправиться за границу, однако заверял ее в поддержке извне: «Баллард, человек добродетельный и ученый… сообщил мне о великих приготовлениях христианских государей, предпринимаемых ради освобождения нашей страны из того крайне бедственного положения, в котором она давно пребывает». Он заверил Марию в том, что ее освободят, а «узурпировавшую ее трон соперницу» убьют: «Здесь есть шесть благородных джентльменов, все они — мои личные друзья. Они во имя своего рвения к католическому делу и во имя служения Вашему Величеству возьмут на себя эту трагическую казнь». Он сам «с десятью джентльменами и сотней сторонников освободит ее». Бабингтон предполагал ждать ответа Марии на его план в Личфилде.

Прежде чем Мария смогла ответить, Гиффорд сообщил Уолсингему, что к нему явился Баллард, жаловавшийся на бездействие Моргана и Пэджета. Уолсингем составил заметки относительно того, как следует поступать с «участниками и заговорщиками», поскольку теперь у него в изобилии имелись улики, чтобы арестовать и судить Бабингтона, Балларда, Сэведжа и всю группу. Благодаря бездействию — ведь она не информировала Паулета о намерениях Бабингтона немедленно — Марию уже можно было счесть виновной в измене согласно условиям акта об ассоциации, но Уолсингем хотел получить письменное свидетельство одобрения ею заговора. Филипс просто сказал: «Мы ждем, что со следующим письмом она откроет свое сердце».