Степные миражи - Семен Данилович Пасько
Колю оплакали. Много хороших слов было сказано над его открытым гробом. Жалели люди веселого парня. Жалели и Матрену. Муж убит на фронте, вот и сын погиб. Тут и каменное сердце дрогнет. А с теми троими только простились. Входили в большой зал, сдергивали с головы шапки, обходили вокруг гробов и — на улицу через другую дверь. Если кто и ронял слезу, то тихо, без лишних слов. Да и как ты станешь плакать, если у гробов стоит почетный караул, у всех винтовки, на шапках красные ленты, а на рукавах — черные повязки.
Бегал туда и я. Пахло засушенными цветами донника и шалфея. Это, видно, друзья убитых позаботились и у какого-нибудь мужика выбрали из сена эти потемневшие от времени соцветия. В них, в этих цветах, утопали покойники, даже лиц не было видно.
Вот и средняя улица. Из волости выносят три гроба. Пробиться поближе не могу: все почему-то отталкивают меня. Какая-то сердитая тетя дала даже подзатыльник. Чтобы не путался под ногами. Не больно, лишь шапка надвинулась на самые глаза.
Отбегаю в сторону, взбираюсь на сугроб, ищу глазами мать. Все женщины в черном, у всех шали надвинуты на глаза, — попробуй отыщи мать в этом море голов! Никогда в жизни я еще не видел такого скопления народа.
Холодно. Замерзли ноги, руки, стянуло морозом губы.
«Ой, как же холодно убитым. Пока похоронят, совсем замерзнут, — думаю я. — Сбегать бы домой, немножко обогреться и потом снова вернуться на кладбище, но…»
Мое внимание привлекает строй незнакомых людей.
«Может быть, это те самые люди, что стояли в почетном карауле?»
На шапках тоже красные ленты, на рукавах траурные повязки, за плечами — винтовки. Шли по двое в ряд. Впереди строя вышагивал…
Я узнал его! Это был Роман Слюсарь.
Вспоминаю то, что мать назвала сном. Явственно слышу плеск воды, тихий разговор отца с Романом: «Дай что-нибудь из одежды, поскачу к своим».
А что было дальше?
Да, да… Отец дал серяк, дедушкины валенки, на голову Роман повязал платок, потом исчез. Сейчас на Романе наш серяк и дедушкины валенки… Только на голове не мамин платок, а киргизский малахай с длинными завязками, болтающимися на груди в такт шагам хозяина.
«„Знак!“ — рассердился я на мать. — Не маленький, не обманете… Приду домой, все выскажу…»
Шагаю в конце строя, а сам думаю об обмане. Обидно. Вроде, я дурачок, от которого надо скрывать правду.
Приходит на ум один случай. У нас частенько рассказывали ее в назидание. У одного мужика пропали из кошары две овцы. Мужик к старосте. Так и так: овцы уворованы. Староста сотскому: «Разыскать вора!» Пошли по следу. След привел к другому мужику. Заходят в хату, здороваются. Все честь по чести. Сотский подступил к сынишке мужика, ткнул пальцем в живот, усмехнулся:
— Пуп, пуп, наелся круп?
— Нет, не клюп, а мняса…
— Где же вы его взяли?
И пошел мужик в тюрьму. Но ведь тому малышу было года три, а я уже почти всю азбуку знаю и считать умею до тысячи. Понимаю, что если окажу, что не «привидение» снилось, а сам Роман Слюсарь, тогда… Если придут в село колчаки — не миновать нашей семье большой беды. Роман коммунист, про то каждый знает, и за помощь ему… Ого! Нет, пусть лучше мне ничего не снилось, и обиды не буду высказывать никому.
Ровно и размеренно шагает строй партизан, хрустко скрипит снег под их ногами.
— Хр! Хр! Хр! — разносится по улице.
— Хр! Хр! Хр! — отзываются переулки.
Подводы сворачивают вправо. Отсюда уж прямая дорога на погост. Сворачивают и люди. Над головами — седое облако пара. От дыхания. Оно поднимается вверх и тут же исчезает.
Возле кладбищенских ворот процессия останавливается. Над людьми плывут четыре гроба. Мне туда не пробиться. Взбираюсь на обледенелую ограду, но и отсюда видны только людские спины. Вижу и Романа, поднявшегося на какое-то возвышение.
— Товарищи! Земляки! — говорит он. — Сегодня мы хороним замечательных людей. Одного вы знаете. Он вырос на ваших глазах. Работящий парень. Не жулик, не конокрад. И вот его-то и убили враги. Три других товарища — честные, такие же, как и вы, хлебосеи. Они дрались за ваше счастье, чтобы не было ни богатых, ни бедных, чтобы все жили на своей земле как настоящие ее хозяева, как ее сыны и радетели, а не рабы мирового и доморощенного капитала. И их убили колчаки. Думайте теперь, кто есть кто, против кого воюет правитель-грабитель Колчак и кого защищает Советская власть. Думайте. От себя скажу: власть наша за народ, чтоб ему жилось хорошо. Так сказал товарищ Ленин.
Роман умолкает, обводит взглядом людей, трет уши. Холодно.
Не любил народ самозваного верховного правителя России адмирала Колчака, и наша Андроновка не была исключением, но никому еще, пожалуй, не приходилось слышать, чтобы вот так, запросто называли «правителя» грабителем. Ходили по селу частушки. Их частенько пели на посиделках сельские девушки.
Ох, яблочко,
Куда котишься?
К Колчаку попадешь —
Не воротишься!
Тоже опасная частушка, но все равно это совсем не то, что «правитель-грабитель». Было и страшновато слушать, и приятно, Но все, посмотрев друг на друга, остались стоять. Что еще скажет этот человек?
— Мы хороним четырех борцов за нашу власть. Прощайте, дорогие товарищи! Пока живы, мы будем помнить вашу преданность и самоотверженность, ваши славные дела на благо отечества…
Гробы закрыли крышками, забили гвоздями. Когда начали спускать в могилы, партизаны пришли в движение, защелкали затворами, вскинули винтовки.
— Огонь! — командует Роман.
Раздается сухой и совсем не стройный залп. От неожиданности я вздрагиваю.
Гремят еще два залпа.
Похороны окончены. Партизаны первыми покидают кладбище. Идут быстро, растирая рукавицами лица, уши, натягивая поглубже шапки-капелюхи. Торопливо расходятся и сельчане. И холодно, и надо скорей домой, осмыслить, что же сказал этот большевик Роман Слюсарь. И вот уже на кладбище ни одной живой души. Четыре могильных холма темнеют среди занесенных снегом крестов. На одном кресте полощутся на ветру концы вышитого рушника. Это, видно, могила Коли.
…Соскакиваю с ограды. Так замерз, что не мог устоять, упал в снег. Не чую ни пальцев на руках, ни ступней ног, и все тело кажется деревянным.
Бегу домой. Свирепо кусается мороз. Обжигает щеки ветер. Приходится идти спиной вперед.
Дверная скоба у нас деревянная, покрылась тонким ледком. Тяну на себя, дверь не поддается. Стучу кулаками.
— Кто там ломится? — распахивает дверь дедушка.
— Я, дедушка,
