Степные миражи - Семен Данилович Пасько
— Теперь куда?
— Я же сказал… В степь, к своим.
— Может, до утра отсидишься? Поутру они собирались уйти. В бане спрячу.
— Что ты? Ребят спасать надо. Они их с собой увели… Во век не прощу себе такой оплошки… Ну, бывай… Спасибо. Провожать не надо…
Стукнула дверь, в комнате стало тихо. Слышен размеренный ход часов.
— Тик-так! Тик-так!
На часах-ходиках всего одна минутная стрелка. Никто чужой по нашим часам не может определить, который час, дедушка же аккуратно заводит их каждый день в девять часов утра. Дедушка ориентируется по обломку часовой стрелки, когда пора подтягивать гирьку.
— Тик-так! Тик-так!
А я сплю и думаю: чего это — и днем не всегда замечал хода часов, а тут вдруг ночью?
— Тик-так! Тик-так! — убаюкивающе выговаривает маятник, постепенно замирая и куда-то удаляясь. Меня обступают знакомые, близкие и понятные домашние картины. Вижу поросенка, мечущегося по комнате и рассыпающего вокруг огненные брызги, горящую солому и танцующего на ней дедушку. Чувствую даже запах горелой щетины. И так явственно, что я открываю глаза, приподнимаюсь на локтях. В боковые окна заглядывает морозное солнце, в его лучах плавают мириады пылинок. Это бабушка успела подмести земляной пол. И хотя весь пол во влажных пятнах, пыли в воздухе много.
Лежанка остыла. Схватываюсь, натягиваю верхнюю рубашку, сую ноги в теплые валенки.
Мать гремит ухватами, отблеск огня играет на ее бледном лице.
— А где тот дядя?
— Какой дядя? — удивленно спрашивает мать.
— Что ночью приходил… Роман.
— Что ты, Сережа? Никто к нам не приходил, это тебе приснилось.
— Его еще убить хотели… Шапка спасла… жеребенковая…
— Господи! Что ты мелешь? Мне тоже снилось… Будто стоит человек посреди хаты и смотрит на меня… Глаза красные, лицо в крови… Проснулась, гляжу, а никого нет… И тебе привиделось… Это знак.
— Какой знак?
— Нехороший. Быть на селе покойникам… Кто-то умрет. Ты забудь про сон. И никому не рассказывай, что тебе снилось. Расскажешь, может новая беда прийти.
Я смотрю матери в глаза, чистые, ясные, какие-то просящие, и мне хочется поверить ей. Может, это и вправду был сон? Я же думал во сне: снится мне Роман или он на самом деле пришел к нам на ночь глядя? И ходики… «Тик-так! Тик-так!» И про них думал…
Бегу во двор. Там сейчас отец и Степан чистят воловий загон, кошару, денник, перемешивают сено с соломой, чтобы как-то «обмануть» зиму. Работа не тяжелая, а хитрая. Надо сперва сено расстелить на земле, сверху накидать слой соломы, а потом долго подбрасывать вверх, пока не получится однородная смесь. Скоту приходится вместе с сеном есть и солому. Плохо перемешаешь, скот выберет сено, а солома останется в яслях.
На дворе один Степан. Спрашиваю:
— Где отец?
— В волость ушел.
Когда-то была Андроновская волость. Потом ее перевели в Тургайск, а дом, где помещалась волостная управа, и поныне зовется «волостью». Где был? В волости. Куда идешь? В волость. А в волости этой совсем мало начальства — староста, писарь, сотский.
Есть и у меня обязанности по хозяйству: ухаживать за телятами. Их двое: телочка и бычок. Набрасываю сена на дерюжку, несу к яслям. Телята тычутся мне в лицо, лижут руки. Губы у них теплые, мягкие, как резина, языки же шершавые. Будто терки.
— Хлеба нет, — говорю я своим питомцам. — Самим только до новины… А вы и на сене… Летом уж… Нагуляетесь!
Телята жуют сено и все время поглядывают на мои руки… Глаза у них большие, печальные, в уголках застыли слезы. Маленькие телята еще, чуть больше полгода. Шерсть мелкая, редкая, а морозы стоят большие, телятам холодно. Поневоле заплачешь. Мне становится жаль их.
Подходит Степан, подает рукавицу, полную отрубей.
— Сейчас мы побалуем их… Дай красному, а я этой дурехе… Отцу не говори. Ругаться будет. Отруби для лёхи…
Я молча киваю головой. Мол, не скажу. Секрет есть секрет.
И пока телята белыми языками подбирали на дне кормушки отруби, мы стояли и смотрели.
Есть у меня еще одно занятие — добровольное — кормить наших воробьев. С первыми суровыми морозами воробьи поселялись в лабазе и жили до тепла. Их живет у нас десятка два. На улицу и метлой не выгонишь. Голодно там, холодно, все промерзло. Во дворе же безветренно, всегда можно найти что-либо съедобное. Одни пробавляются в хлеву, другие в воловьих яслях, третьи предпочитают курятник. Чтобы собрать их вместе, я иногда выносил пшена. Вот и сегодня… Они клюют, а я стою и смотрю…
Потом я чистил телятник, поправлял подстилку, а сам все думал: снился мне Роман или не снился?
III
Отец возвратился домой где-то ближе к полудню: мы всей семьей сидели за столом и ели борщ. Вид у отца озабоченный и растерянный.
Отец раздевается, присаживается к столу, берет ложку, говорит:
— Тебе, мать, надо сходить туда…
— Схожу… Кума ж она нам. Как не пойти?
— Роман-то успел? — спрашивает дедушка.
Отец недовольно хмурится, кивает головой в мою сторону. Мол, при Сереже… про Романа… Не надо бы спрашивать.
— Успел. Всех развеял по степи, да что толку?
— Да уж толку-то мало, — соглашается дедушка. — Этих-то не оживишь.
— Вот, сынок, — обращается ко мне мать. — Страшный сон в руку…
— Оно всегда так… Хорошие сны не сбываются, а плохие сбываются, — говорит дедушка.
— Четыре покойника на селе… Одного ты знаешь… Кумы нашей Моти сын… Твоей крёстной… Николай… — продолжает мать. — Это ж надо, чтобы такой сон!.. Весь в белом, голова, лицо в крови… Знак.
— Знак, знак, — кивают головами и дедушка, и бабушка, и отец. Лишь Степан скептически пожимает плечами.
Я слушаю, перевожу взгляд с одного лица на другое, и мне кажется: все разыгрывается для меня. Почему-то всем хочется убедить, заставить меня поверить, что никакого Романа у нас не было, а был только сон, страшный, пугающий своей достоверностью.
— Их, что же, постреляли? — спрашивает Степан.
— Да… — не сразу отвечает отец. — Мучили, а потом уж… У Николая правая рука прострелена. Видно, сердечный, рукою грудь закрыл, когда в него целились…
— Святой и правый, помилуй нас, — торопливо крестится бабушка.
— Тяжко, ой как тяжко Матрене, — говорит отец. — Один-единственный сын… Вся надежда на него… Иди уж к ней. Поплачешь… Малое утешение, а все-таки… Она прямо не в себе.
— Сейчас пойду… Борщ сваренный и на обед, и на ужин… Вы уж сами тут…
Мать одевает все лучшее: черную юбку, обшитую по подолу мелким цветным бисером, черную сатиновую кофту,
