Степные миражи - Семен Данилович Пасько
— Возьми и меня, — прошусь я.
Мать смотрит на отца: взять или не взять?
— Чего же? — отвечает отец. — Крёстная она же ему…
Выбираюсь из-за стола, надеваю полушубочек, заячью шапку, овчинные рукавицы. Они великоваты на меня, приходится все время держать руки сжатыми в кулак. Шапка тоже чуточку просторна, сползает на глаза, через каждые десять шагов ее нужно ссовывать на темя. Все у меня навырост. Где набрать столько добра, чтобы одеваться в одежду по росту?
Я ни о чем не расспрашиваю мать. Все и так ясно: у кумы Матрены большое горе. Погиб сын.
Года три назад убит ее муж. На германском фронте. Когда пришла похоронная, мать тоже ходила к куме. И дедушка. Мать плакала вместе с крёстной, а дедушка сидел у края стола, молча сурово смотрел в окно… Потом встал, глядя себе под ноги, сказал:
— Пусть Николай наведается вечером к нам… Ярочку возьмет… Кум Михайло обещал пару гусей… К нему пока не ходите: гуси еще маленькие. Он сам принесет. Хлеб убирать поможем, а ты у нас на молотьбе побудешь…
Крёстная подняла заплаканное лицо, кивнула головой.
— Спасибо на добром слове… Дай вам бог здоровья.
Мы с дедушкой ушли, а мать осталась. И пока шагали нижней улицей до площади, я все время оглядывался на хату крёстной, небольшую, но опрятную, под крышей из ржаной соломы, с большими окнами, хотя и смотревшими на мир печально и сиротливо. Казалось, им тоже тяжело, они переживают, не могут смириться с тем, что где-то, в какой-то Галиции, погиб их хозяин — тихий и добрый дядя Тихон и что моя крёстная осталась одна с двумя детьми — сыном Колей и дочерью Ноной. И вот мы снова идем в ту же хату, к моей крёстной… Теперь все зовут ее вдовой Тихонихой.
Хата Тихонихи полузанесена снегом. Из-за намерзшего изнутри льда окна кажутся синеватыми, будто бельма смотрят на мир холодно и отчужденно. Есть что-то холодное и отчужденное и в широком распахе сенных дверей. Возле них стоят люди: мужики и бабы, парни и девки. Поодаль жмутся друг к дружке ребята.
Мы с мамой сразу проходим в хату. В передний угол.
Сперва я увидел стол, а на нем большой гроб, сбитый из старых, но хорошо обструганных досок, а потом уж и Николая. Совсем на себя не похож. У того, живого Николая было удивительно подвижное лицо, быстрые коричневые глаза и какая-то странная, как бы озорная улыбка. Смотришь, бывало, на него, видишь эту хитренькую улыбочку и уже насторожиться хочется: не собирается ли он подшутить над тобою? У этого, мертвого Николая застывшие заостренные черты, плотно сжатые губы, вместо глаз — громадные синяки. И руки синие. В них тонкая восковая свеча. Пламя робко тянется кверху. Кажется, стоит неосторожно глубоко вздохнуть — и оно исчезнет.
Крёстная сидит на табурете у изголовья гроба, молча смотрит перед собой; левая рука машинально перебирает пшеничные волосы сына.
Слышу над головой шепот моей матери:
— Настя! Давай поголосим… Как же без плачу-то настоящего? Поп болен, дьяк в Мокром переулке загулял… Третий день пьет.
— Я согласна.
— Тогда шумни Анну и начинайте вдвоем… Первые…
— А ты?
— Я же только пришла, отдышаться не успела… Я после вас… В пару себе кого-нибудь найду.
Анна и Настя становятся перед гробом, долго молчат. Наконец Анна расстегивает верхнюю пуговицу жакета, набирает воздуха… По хате плывет ее голос.
«Николай ты наш, голубь сизый! На кого же ты покинул мать, сестру, людей? Не одна душа обливается слезами по тебе… Все село плачет, все село в горе. Твоим белым ласковым рукам не свечу держать, а чапиги, вилы, косовище, грабли, чтоб пахать, косить, сгребать сено…»
Я смотрю на руки покойника и вижу: руки у него совсем не белые, даже не синие, а чугунно-черные. Большой палец вывернут в сторону, без ногтя…
«Никогда больше мы не услышим твоего голоса, не увидим твоих ясных соколиных глаз», — продолжает причитать теперь уже Настя.
Голос у нее хрипловатый, словно с трещинкой, то падает до шепота, то вдруг взлетает куда-то ввысь — до пронизывающего душу стенания. Она говорит о том, что Коля и не жил, а только начал, но все равно — все радости и хаты, и лабаза, и животины всякой с ним были связаны. Теперь сырая земля будет вечной ему постелью, а горе — уделом матери и сестры, и всех, кто знал его.
Настя умолкает, чтобы перевести дух. Плач продолжает Анна, говорит тихо, по-домашнему спокойно, словно живому.
— Но ты знай, что над твоей могилой не ветер будет рыдать, а мать твоя, не тучи слезы лить, а все она же… мать. И каждая живая душа поклонится твоей могилке, проклянет черных людей с черной душой и черным сердцем…
Я смотрю на плакальщиц и не понимаю их. Глаза у обеих сухие, лица не плачущие, а торжественно-строгие. Крёстная уже не перебирает волосы сына, сидит, скрестив руки на коленях, — прямая, суровая, безучастная ко всему, с остановившимися глазами. Мне так жаль стало крёстную, что я бросаюсь к ней, падаю на колени, прячу лицо в ее холодных жестких ладонях. От них пахло воском и еще чем-то неуловимым, незнакомым, но связанным со смертью.
А над гробом новый плач. Теперь вопят моя мать и Харитина — старая бабка, без которой не обходятся ни похороны, ни появление на свет нового человека.
Я задыхался от распиравших меня рыданий, от сострадания к себе и крёстной, от запаха полыни, самого надежного средства сохранения от моли всех этих юбок, кофт, жакетов, запасок и плахт.
Вскакиваю на ноги, бегу прочь. В сенцы. Забиваюсь в угол и даю волю слезам. Плачут и бабы, и девушки, какой-то дядя, проходя мимо меня, озадаченно пожимает плечами:
— Чертов оголец. Даже из меня слезу вышиб, а я уж на фронте насмотрелся смертей…
IV
День клонится к вечеру. Тучи серым войлоком затянули небо. Сквозь них размазанным оранжевым пятном проглядывает солнце.
— Пора, — говорит кто-то. — Чего доброго, буран разгуляется.
— Не разгуляется, — возражают ему.
— Не ночью же хоронить…
— Это так. Давайте выносить.
Мужики поднимают гроб на плечи, выносят на улицу, ставят на розвальни. Рядом с гробом укладывают крышку, березовый, чисто обстроганный крест.
— Но!
Лошадь трогается, заворачивает в переулок, переметенный сугробами. Там, на средней улице, у «волости», к похоронной процессии присоединятся
