У царя Мидаса ослиные уши - Бьянка Питцорно

Той ночью Лалага вдруг проснулась и пару секунд не могла понять, где находится. Было темно, и ей показалось, что она снова в «Благоговении», в огромной спальне на тридцать кроватей, занавешенных белыми пологами.

«Кто-то болтает, – подумала она, услышав приглушенный голос. – Так они, пожалуй, воспитательницу разбудят».

Но тут же вспомнила, что уже вернулась домой, узнала свою огромную кровать – и голос Тильды.

Погодите, она же спит! А Лалага и не подозревала, что сестра разговаривает во сне.

– Да, – сказала Тильда. – Да, я тоже. Очень. Ну да! Ты прекрасно знаешь, как, – она вздохнула, потом хихикнула.

Что же такое ей снится?

Лалага уже затаила дыхание, чтобы не разбудить сестру, как вдруг осознала, что матрас слишком уж прогнулся в её сторону, а значит, в постели она одна. Да и голос сестры раздавался не сбоку, а дальше, от окна. Там, где сквозь прикрытые ставни протянулась бледная полоска света, виднелась тёмная тень.

Лалага была настолько поражена, что инстинктивно приподнялась на локтях, пытаясь хоть что-то разглядеть, и кровать заскрипела.

– Уходи! – испуганно прошептала Тильда.

На улице послышались быстрые осторожные шаги.

– Кто там? – вполголоса спросила Лалага.

Сестра не двигалась, даже не повернула головы.

– Никого. Спи.

– Я слышала, как ты с кем-то говорила.

– Да отстанешь ты от меня или нет, паршивка? – раздражённо зашипела Тильда. – И днём, и ночью преследуешь! Кто тебя приставил шпионить за мной? Твоя мать? Или моя?

– Я вовсе не шпионю. Ты меня разбудила. Как же мне не услышать?

Тильда с грохотом опустила ставни, которые подняла, чтобы поговорить с таинственным незнакомцем, и, фыркнув, вернулась в кровать, заскрипевшую в темноте под её весом.

– Если я скажу тебе кое-что, поклянись, что никому не расскажешь! – начала она заговорщическим тоном.

– Нет. Хватит с меня твоих секретов. Знаешь, что? Меня это ни капельки не волнует, – ответила Лалага, натягивая на голову подушку. – Дай поспать.

– Пожалуйста. Это очень важно, – голос Тильды стал умоляющим.

– Для тебя – может быть. Но не для меня. Спокойной ночи.

– Слушай, я уверена, что если ты все узнаешь, ты меня поймёшь.

– Нет.

– Лалага, что за ребячество! Ты уже большая девочка. Если мы не можем друг другу доверять...

– Так это ты мне не доверяешь! Иначе зачем столько клясться? Мне можно рассказать всё, что только захочется.

– И ты никому не проболтаешься?

– Конечно, нет.

– Даже Ирен?

– Ирен – не то, что другие. Она моя лучшая подруга. Мы всё друг другу рассказываем.

– Но она же не моя лучшая подруга, а секрет МОЙ, и он должен остаться только между нами. Обещай, что не расскажешь о нём даже Ирен.

– Нет.

– Тогда ты шпионка, сплетница, трещотка проклятая!

И, к удивлению Лалаги, кузина расплакалась.

– Не могу больше! Не могу! – рыдала она.

Лалага протянула руку и погладила её по плечу.

– Ну, хватит, не надо, – почувствовав, что жалеет сестру, она смягчилась. – Ладно, я не скажу даже Ирен. Доверься мне.

– Обещаешь?

– Обещаю. Давай, рассказывай.

Глава двенадцатая

Поминутно всхлипывая и вытирая слезы уголком простыни, Тильда наконец раскрыла тайну своей ссылки: это было, как уже поняла Лалага, наказание и одновременно предосторожность, чтобы не дать ей встречаться с парнем, в которого она влюбилась на рождественских каникулах.

– Но «они» узнали только в мае и пришли в ярость.

– Почему это?

– Говорят, я ещё слишком маленькая.

– Тебе уже почти четырнадцать лет!

– Именно. Но для моей матери, отца, для всех дядюшек и тётушек, дедушки и бабушки, я по-прежнему сопливая малолетка. И он, по их мнению, не лучше.

– А сколько ему?

– Четырнадцать, как и мне. Исполнится перед Рождеством.

– Как его зовут?