Степные миражи - Семен Данилович Пасько
Въехали в лесок, а там буерачек такой, весь шелюгой зарос. Я и говорю курьеру: «Скидывай туда мешок. Догонят, посмотрят, что у нас нет денег, и отпустят… А мы потом мешок заберем». Курьер промолчал. Я оглядываюсь… Тот ртом воздух ловит… Уже отходит, Испугался я. Не просто грабители напали на нас, а убивцы… Бросил я мешок в кусты, а сам к Ишиму. Плыву на другой берег, оглядываюсь… Лошади выехали из лесу, тут и окружили бричку бандиты. Доплыл до берега, вылез… Глядь, а рука вся в крови. Это меня пуля рикошетом задела.
— Батя, почему же ты не сказал следователю, куда девали мешок?
— Говорил тыщу раз… Марамоновским дуракам тоже говорил… А мешка не нашли. Бог с ним, с мешком. Не про него разговор. Я хочу сказать, что вот оно как бывает…. Никогда не знаешь, где найдешь, где потеряешь… Я гордился вами и сейчас горжусь. Один учитель сказал мне, что вы лишь азы прошли, что следовало бы учить вас дальше. Особо тебя, Ромка. Теперь ты учишься, а вот, оказывается, что для кого-то ты зелен… А я рад. И будь зелен. Пусть у тебя ветер в голове гуляет. Подрастешь еще немного, возмужаешь. Замест зелени ума надует. Советую завтра в степь проехаться… Вдохнешь ковыльного духу… Что касаемо этой… Ну как ты говорил? Во, во, демократии. Всяких там поблажек для народа… Скажу прямо. Не стоит он, народ, того, чтобы из-за него голову на плаху класть или в острог за него идти. Пять годков пастушил… Распознал до тонкости, что и кто такие марамоновцы. Уговор был: с каждого хвоста завтрак и ужин. Так ты уж не скупись, соблюди свое лицо… Нет, посадят о край стола, дадут хлеба, сала от пуза, молока, а вот чтобы вареного чего… Редко было где. Он этой сухмени желудок начал пошаливать. А ты — наро-о-од.
— Батя! Это совсем другая статья. Народ… Как бы это сказать…
— Говори, как ум твой позволяет, а я доберусь до дна всякой премудрости.
— Народ — это вся страна, все люди нашей земли…
— «Страна-а-а… Люди-и-и…» У меня родители померли, остался я один, как перст божий… Опекуном определили дядю. Родного. Зверь, а не человек. Совести ни на грош. Пришлось сбежать от него. Если родной дядя так, какое дело до меня твоей стране? Околевай под забором, никто пальца не разогнет, чтобы помочь…
— Так рассуждать нельзя… И вообще… Давай, отец, спать… Посмотри в окно… Рассветать начинает… И Леня вон уже носом клюет.
— Верно. Спать так спать… Мать! Веди сыновей в горницу, стели…
— Постелено.
Роман и Леня ушли в горницу. Роман уснул мгновенно. И устал — дорога неблизкая, и выпитая водка подействовала. Ворсонофий долго лежал с открытыми глазами и все думал о сыне. По всем выкладкам выходило, что Ромке одного года учебы хватит. Парень башковитый, сам по себе дойдет. Скосят пшеницу надзелень, сложат в копны, она же дозревает! Зерно получается полновесным, добротным. Вот и Ромка дозреет. Сам по себе. Да и само дело научит уму-разуму. Вон же Леня — хозяин! А то спутается с социалистами… Не миновать каторги… Власти за бунтарство по головке не гладят.
Поднялся Ворсонофий в самом добром расположении духа, пригласил соседа зарезать подсвинка и валуха. Тот удивился.
— По такой жаре?
— Сын приехал… Ромка. Пусть встретится с друзьями-товарищами.
Пока разделывались подсвинок и валух, пока яства жарились, парились, варились, шкворчали на сковородках и в казанах, Ворсонофий сам наловил в камнях плотины раков, вытрусил все верши. Набралось ведра два.
После полудня начали собираться гости. Пришло человек двадцать. Парни, девчонки, с которыми Ромка учился в школе. Пришел и начальник почты, у которого когда-то служил Ворька, остался погостевать и сосед, пришли и другие шабры, которых не чурался Ворсонофий Калинович и они его тоже.
Восседая во главе стола, поставленного среди двора, Ворсонофий подливал старикам «монопольки», а сам одним глазом присматривал за молодежью. Чтоб кто не хватил лишнего. Много ли надо этим желторотым!
Веселились до позднего вечера. Было как нельзя лучше и пристойнее. Утром снова собрались. Чтобы вместе позавтракать. Когда уселись и Ворсонофий встал, чтобы что-то сказать, зазвонил тяжелый колокол на звоннице церкви Святой Параскевы.
— Бом! Бом! Бом! Бом! Бом!
Все всполошились. Может, пожар? В степных селах ничего, пожалуй, нет страшнее пожара. Леня полез на крышу, окинул взглядом Марамоновку, Заишимье, бесконечный степной простор.
— Нет, не пожар… Видно, сходку сзывают.
Всей компанией пошли на площадь. Старики обескураженные, молодежь без малейших признаков волнения. Сходка? Ну и что?
Площадь уже была запружена народом. Бледный, с трясущимися щеками староста Богомолов стоял на бричке, слезливыми глазами смотрел куда-то поверх толпы.
— Граждане! Дорогие земляки! Война…
И заплакал. Потом что-то говорил школьный инспектор, был молебен о ниспослании победы русскому воинству над проклятым ерманцем, исконным врагом отечества российского, а еще через день-два начались проводы служилых и новобранцев… Со слезами, стенангеями, душераздирающими криками. Роман уехал на ферму. Движимый общими патриотическими чувствами, попросился в действующую армию добровольцем. Его отправили не на запад, а на восток — в город Омск, в пехотное офицерское училище «Выстрел». После года муштры на плечах Романа появились погоны подпрапорщика. Потом фронт. И в атаки водил свой взвод, и за «языком» ползал во вражеские окопы, дважды, будучи раненым, отлеживался на нейтральной полосе, затем под покровом ночи, еле живым выбирался к своим. Не вдруг, не сразу, а постепенно испарялся угар ура-патриотизма.
Летом 1916 года в одной из атак Роман, в то время уже прапорщик, был тяжело ранен. Лечился в Челябинске. Здесь он и встретил Алешу Кудряшова, потомственного ткача, человека мягкого и доброго. Знал Алеша много, мог объяснить разницу между большевиками и меньшевиками, между эсерами и снова теми же большевиками. Все впитывал Роман в себя, как губка воду.
Весною тысяча девятьсот семнадцатого года Роман и Алексей попросили начальника госпиталя выписать их…
— Но вам обоим по меньшей мере еще полгода надо лечиться.
— Так это… Сами понимаем, — сказал Роман. — Мой папаня неподалеку живет… Степь, хорошее питание нас скорее поставят на ноги…
Через неделю Роман и Алексей были в Марамоновке. Ворсонофий Калинович встретил сына и его друга с распростертыми объятиями. Поил, кормил, делился сельскими новостями, сам же ни о чем не расспрашивал. А вопросов
