Степные миражи - Семен Данилович Пасько
— Не нужно мне старое место… Раз сидит живой человек…. Вы бы поговорили с обществом… Хочу коров пасти. Присох я к этим местам… Здесь худая слава нашла меня, с ней здесь я и расстаться должен… Побороть ее.
— Коров? Ты что, Ворька, в своем уме? Это вовсе не по тебе… Я в волости могу поговорить…
— Не надо. Цена такая, — перебил начальника Ворька. — От снега до снега с каждого хвоста — коровы, телки — один рубль. С каждого хвоста один завтрак и ужин…. И еще… Чтоб миром посеяли две десятины пшеницы… Семена мои… Если согласятся — подпишу бумагу на пять сезонов. Потеряю какую голову — моя вина. Волки нападут — пополам. Объестся чего какая скотина — хозяйский убыток.
Марамоновские хозяева помялись, помялись и согласились. Дороговато, но зато пять лет не надо будет ломать голову, где нанять нового пастуха на очередной сезон.
Пять лет Ворька прожил на положении изгоя. С пастухом не обязательно было здороваться, желать по праздникам добра и доброго здоровья. В дождь и вёдро, холод и зной — болен ли, здоров ли — угонял тысячное стадо в степь, к вечеру пригонял в село. На шестой срок Ворька пасти стадо отказался. Наотрез. Пять тысяч рублей, с таким трудом заработанных и сбереженных, дали ему право быть независимым. Взял надел на берегу Ишима, поднял добротный каменный дом, ввел в него красивую, тихую девушку Полинку, возможно, ту самую, по которой тосковал. На дворе появились коровы, волы, лошади, овцы, на берегу Ишима выросла водяная мельница на четыре постава. Крепло хозяйство, постепенно Ворька стал Ворсонофием, потом Ворсонофием Калиновичем, уважаемым во всей округе человеком. Сам же Ворька дорожил и гордился больше всего сыновьями — Ромкой и Ленькой.
Ленька — старшой — страдал косоглазием. Это открытие, сделанное на первом году жизни отпрыска, повергло Ворьку в отчаяние, но потом, трезво и практически поразмыслив, успокоился: сына не призовут в армию, при любых потрясениях он всегда будет при отце с матерью, когда надо — взвалит на свои плечи ведение хозяйства. Ромка же… — крепкий, подвижный, внешне похожий на мать, ухватками на отца — радовал Ворсонофия Калиновича всем. Когда Роману исполнилось семнадцать лет, Ворька отправил его на учебу в зооветеринарную школу-ферму под Петроплавском. На каникулы Ромка приехал через год, хотя школа эта была не так уж далеко от Марамоновки. Ворсонофий Калинович не знал, в какой угол посадить сына-студента. Беседовал, потчевал яствами, какие имелись в доме, а сам глаз не сводил с Ромки. В манере держаться, хмурить брови, склонять набок голову появилось что-то новое. Ворсонофий Калинович отнесся к этому снисходительно. А вот мысли, некоторые высказывания насторожили. Не мог же знать Ворька, что на смышленого юношу обратил внимание зоотехник Корзунков. Наряду с учебниками он давал читать юноше книги, по его словам, «демократического толка»: «Подлиповцы» Решетникова, очерк «Бойцы» Мамина-Сибиряка, «Бедные люди» Достоевского, наконец, «Что делать?» Чернышевского. Зоотехник был приятно удивлен, видя, с какой жадностью впитывал все новое этот упрямый, со звероватым взглядом паренек. Буквально на глазах он становился другим и требовал все новых и новых книг, теперь уж не просто «демократического толка», а литературы более «левой», а то и вовсе «запрещенной». Он все хотел знать, все понимать, сам докопаться до истины.
Вглядываясь в сына, вслушиваясь в его слова, Ворсонофий Калинович больше чувствовал, чем догадывался, что сын если еще и не отрезанный ломоть, то близок к этому. Спросить прямо было как-то неудобно, и старик решил зайти издалека.
— Ромка! Расскажи еще раз… Как оно там, на ферме? Ну в школе вашей…
— Ничего. Ухаживаем за окотом, лошадьми… Пашем, сеем, косим сено, убираем хлеб….
— И все?
— Почему «все»? Лекции слушаем, сдаем экзамены по пройденным дисциплинам…
— По ком, по ком?
— По дисциплинам… Ну, по изученным предметам.
— Ага… Понял. И что же? Правит всем директор?
— Школа частная… Директорова. А правит не он, правят учителя… Агрономы, ветврачи, зоотехники…
— Поди, и там социалисты есть?
— Есть.
— Как же ты с ними? Поди, в дружбе?
— Иногда беседуем…. Почему не побеседовать? Народ они интересный, с широким кругозором…
— И они вот так, открыто, супротив царя?
— Да нет… На каждом углу не выкрикуют лозунгов… Но… Кто после пятого года не против царя?
— Я вот не против.
— Все просвещенные умы за широкие демократические преобразования в стране. И как бы ни давили народ свыше, революционных перемен не избежать…
— Ц-сс! Ты что? И слово какое-то грохочущее… Р-р-еволюция… Р-р-р-р… Объясни мне: зачем тебе во все это лезть? Во все это вникать?
— Пока я не лезу, а, как слепой кутенок, тычусь туда-сюда. И вообще у меня на плечах голова не только для шапки, а и чтобы думать.
— Лучше она думала бы про то, что я вот старею, что вам с Ленькой придется вести хозяйство.
— Боюсь, батя, не придется…
— Что так?
— В Сараево австрийский герцог убит… Не вспыхнула бы война. Газет ты так и не выписал?
— Бог с ними, с газетами… В нашей Марамоновке есть кому читать их… Краем уха слышал про убийство. Может, обойдется?
— Откуда мне знать? Дело это большой государственной политики.
— Слушай, Ромка. А ты, часом, не коммунист?
— Нет, батя, не коммунист… Зелен я еще для них. Там люди не нашего полета.
— Вот так оно в жизни и идет. Никогда не знаешь, где найдешь, а где потеряешь… Был ямщиком. Не так, чтобы завидная должность, а счастливее меня человека на свете не было. Нагружу почту — и в Ак-Балык. Кругом простор. На Рваном хуторе отдых. Пока лошади жуют овес, я в Ишиме рыбу ловлю. Потом опять дорога… Сдашь почту, примешь новый груз и назад… Уже другой дорогой… На обратном пути я всегда в гости заезжал к одним степнякам… А потом беда свалилась. И законопатили счастливого человека в тюрьму, каждый день допрос: «Куда деньги делись»? А я их не брал. Дело было так. Дождь выпал… Верхнюю дорогу развезло. Мы поехали нижней, вдоль берега Ишима. Дорога каменистая, трясет так, что глаза на лоб лезут, зато никакой грязи. Пониже большого брода, по балкам, тремя языками опускается к реке лес. Проскочили один язык, поехали ко второму… Тут и выскочило на опушку четверо. «Стой, стрелять будем!» «Стреляй, а вот так запросто я тебе в руки не дамся!» Вытянул лошадок кнутом вдоль спин, гей, гей, пошел! Направо, в реке… Там я знал один
