Сезон комет - Валентина Вадимовна Назарова
– А кто живет напротив? Дейзи Бьюкенен? – попыталась пошутить я. Алкоголь выветрился, и я стыдилась всего и сразу.
– Кто? – Фрэнсис нахмурился, тщетно пытаясь прикурить на океанском ветру.
– «Великий Гэтсби». Помните, зеленый фонарь на пристани и вечеринки, на которые она непременно должна была однажды прийти?
– Твоя любимая книга? – Ему наконец удалось зажечь сигарету, и он откинулся на спинку шезлонга. Ветер трепал его волосы.
– Нет. Вы будете смеяться, но я люблю «В дороге».
Я даже не врала ему. В юности я прочитала ее раза три. А потом часами смотрела в интернете видео с Керуаком. Мне нравилось, что он вовсе не походил на писателя. Как и Фрэнсис. Как и я.
– Отчего же? Моя жена любила битников. Особенно Нила Кэссиди.
– Звучит как первая строчка из постмодернистского романа.
– Это и был очень постмодернистский роман. Жизнь имитирует искусство, знаешь ли.
– Знаю.
– Сигарету?
– Бросила, – ответила я, глубоко вдохнув дым.
– Ты давно в Калифорнии?
– Две недели. Чуть меньше.
– Уже была в Лос-Анджелесе?
– Проездом. Это место мне больше по душе.
– Не может быть. Это место – помойка, если хочешь услышать мое мнение. Я с радостью перебрался бы в Эл Эй.
– Сходить с ума от Лос-Анджелеса – это как влюбиться в Нила Кэссиди, когда перед тобой стоит Керуак.
– Что ты имеешь против Нила? – Впервые за все время, что мы находились на террасе, он оторвал взгляд от огоньков на горизонте и посмотрел на меня. Он правда хотел знать, это читалось в его глазах.
– Ничего, просто он – не Джек.
– А чего особенного в Джеке?
Я уже почти пожалела о том, что подняла эту тему. Но мне нравилось, как он реагировал на меня – впервые за все те несколько часов, что прошли с момента нашего знакомства.
– Он глубокий. У него есть голос. Он видит жизнь по-другому, будто обладает не только пятью чувствами, как все. Он улавливает нечто непередаваемое и так тонко и бескомпромиссно облекает это в слова, что от некоторых его фраз у меня по коже мурашки бегут.
Фрэнсис облизнул губы.
– Но ведь без Нила не было бы никакого Джека.
– В смысле?
– То, о чем ты говоришь, то неуловимое, невыразимое нечто – откуда он берет это? Никогда не задумывалась?
– Из своей прекрасной гениальной пьяной бензедриновой[8] башки? А откуда еще?
Фрэнсис снова перевел взгляд на горизонт.
– Вряд ли. Это то, что делают художники. Они отражают чужой свет. Джек отражал свет Нила, его пламя, в своих словах.
– А как же те, кто горят? – осторожно спросила я.
– Те, кто горят, как правило, немы. Они пришли в этот мир не для того, чтобы говорить, у них иная роль. Они заставляют других что-то чувствовать. И под влиянием этих чувств ребята вроде Джека пытаются создавать предметы из воздуха – как бог, понимаешь?
– Значит, Нил делал Джека богом?
– Что-то вроде того.
– Тогда кто же сам Нил?
Повернувшись ко мне, он улыбнулся самой соблазнительной из улыбок.
– Не знаю. Дьявол, которого Джек встретил в дороге?
На несколько минут мы оба замолчали. Я не знала, как подступиться к тому, зачем пришла. Он, очевидно, ждал, когда я уйду. В конце концов Фрэнсис заговорил первым.
– Значит, ты не читала «Попутчиков»?
– Так называется ваш роман? – переспросила я, сдвинув брови. Это почти не было ложью – еще пару часов назад я и понятия о нем не имела.
– Не читала. Это замечательно. Прекрасно. Ты избавила себя от порции вульгарного и вторичного пафосного бреда, за каждую строчку которого мне стыдно до дрожи.
Фрэнсис искренне засмеялся. В его словах не было и намека на мольбу о том, чтобы я заверила его в обратном. Он считал свою книгу дерьмом. С каждой минутой он нравился мне все больше и больше.
– Не ожидала подобной самокритичности от человека, который двадцать лет живет на роялти.
– Значит, ты приехала не потому, что хочешь обсудить со мной эту чертову книгу. Тогда зачем?
Он потянулся за своим бокалом и сделал большой глоток. Я пожалела о том, что попросила только воду.
– Мне было шестнадцать, когда я написала свой единственный роман. Это разрушило мою жизнь. И мне кажется, что вы единственный человек на свете, способный меня понять.
Я рассказала ему свою историю с миллионом ненужных подробностей, о которых немедленно пожалела, но он слушал внимательно и безо всякого осуждения. Наконец Фрэнсис смотрел на меня, а не сквозь меня. Я не боялась показаться ему дурой или стать уязвимой – в тот момент я думала, что никогда не увижу его снова. Именно ради этого я и ехала в Калифорнию, именно так я представляла ее себе: разговор двух безумцев на краю обрыва. В глазах Фрэнсиса отражался свет, льющийся из окон гостиной. Здесь, в полумраке, он не выглядел таким уж старым – разве что лет на десять старше меня, может, чуть меньше. Но его официальная биография утверждала, что ему сорок шесть.
Когда пришел его черед говорить, он принялся рассуждать об обсессии, которая лежит в основе искусства, о ее разрушительной для творца силе. Тема одержимостей, оказывается, была близка ему. Невольно я задумалась о собственной обсессии, оставшейся в Петербурге, но рассказать ему о ней не могла. Я не могла рассказать об этом никому, так как хотела, чтобы меня принимали всерьез.
Созвездия над нами вращались, меняясь местами. Медленно, медленно моя голова опустилась на плечо Фрэнсиса. Его шея пахла, как пыльный летний день. Я заснула. Образы из его книги, которую я читала в такси по дороге сюда, проросли в мои сны.
…Я еду на машине по широкому пустому шоссе. За рулем сидит человек, лица которого мне не разглядеть, но его присутствие рядом заставляет мое тело гудеть от восторга и ужаса. В руках у меня блокнот, я записываю какие-то слова, фразы – одна за другой они сливаются в текст. Мне кажется, что я сумею вспомнить его, когда проснусь, если только…
Я проснулась от женского смеха. Кира стояла посреди террасы в светло-голубой мужской рубашке, надетой поверх мятого платья. Держа свои красные туфли за каблуки, она смотрела видео в телефоне. Уже совсем рассвело, низкое небо над нами было серо-розовым.
– Доброе утро, ночная гостья Фрэнки! – произнесла она, потягиваясь.
На ее лице не было и следа вчерашней попойки и истерики.
– Сколько времени?
Она не успела ничего ответить – на террасе показался Фрэнсис. При свете дня он выглядел старше. Вместо пиджака на нем была рубашка, как у лесоруба.
– Кира, такси! И обуйся, ты же порежешь ноги, тут кругом стекло! – Он развернулся и ушел, будто не заметив меня.
– Чао, белла! – пропела Кира и еле заметно махнула рукой. Глядя на нее, я была готова поклясться, что она хочет меня убить.
Поднявшись с шезлонга, я покрутила головой в разные стороны. Шея страшно болела. Отлично. Просто отлично! Еще не хватало заболеть и проваляться остаток отпуска с температурой. Издали до меня донеслись хлопки автомобильной двери и звук мотора. Потом я услышала шаги за спиной и уловила запах сладковатого парфюма. Кира.
– Кира? Ты что-то забыла? Кажется, твое такси уже здесь.
Подбежав к шезлонгу, она схватила шелковый платок и сунула в сумку.
– Беги от него, пока можешь! – шепнула она мне в ухо, поравнявшись со мной.
– Что?
– Чао, белла!
Меня колотило от холода и усталости. Я встала и зашла в гостиную – поискать, во что можно завернуться и хотя бы немного согреться. Зарядить телефон, позвонить Ире, сказать, что я жива, и попросить ее приехать за мной.
Из крана медленно капала вода. На моем запястье все еще виднелись белые контуры пальцев Киры – на прощание она ущипнула меня. «Беги…» Что она хотела этим сказать? Я провела ночь в этом доме, и он даже не тронул меня…
– Кофе? –
