В зеркале Фауста - Артур Гедеон

проходил курсы по снятию мигрени. – Он подсел к ней на диван, заботливо взял ее голову в руки и стал большими пальцами массировать виски.

Мария даже закрыла глаза от удовольствия.

– Ну как, лучше?

– Ты знаешь, да.

Он продолжал, только сейчас захватил и надбровные дуги девушки.

– А сейчас?

– Еще лучше. – Она открыла глаза – синие, как и прежде, сияющие глаза. – Вот теперь мне по-настоящему захотелось куриного супа.

– Тогда пошли. – Он протянул ей руку. – Поухаживаю за тобой.

После ужина он выразил желание сходить за хлебом в ближайший супермаркет, но Мария увязалась с ним. Когда он нашел для нее предлог задержаться на десять секунд – сказал, что, кажется, пахнет газом, и спустился первым, то обнаружил, что картины под лестницей нет.

– У тебя глюки, – закрывая дверь, сказала она сверху. – Газом не пахнет. Может, от соседей натянуло?

– Перепроверила – и хорошо, – отозвался он.

Но куда могло деться полотно, облепленное газетой? Кому оно могло понадобиться? Что тут за любители искусства такие, что таскают из-под лестниц чужие полотна?

Они вернулись домой с покупками – еды набрали на неделю. Мяса, овощей, сладостей. Вина!

– Что мы будем делать? – спросил он, когда они лежали под покрывалом на разложенном диване, укрытые старым пледом.

– А ты как думаешь?

– Думаю, мы будем с тобой заниматься любовью с утра до ночи. Ты иногда будешь писать картины…

– Иногда?

– Ну разумеется. Главное – любовь?

– Ага, понятно.

– Деньги у меня есть.

– Хорошо.

– Я буду читать книги. У меня целая библиотека на очереди в телефоне.

– Про космос?

– Не только.

– Ясно, – кивнула Мария.

– Через неделю, когда жратва закончится, мы сможем выбраться на улицу.

– Вино и хлеб закончатся раньше, – заметила она.

– Тоже верно. Будем ходить в театр – я люблю театр, – объявил он.

– Хорошо. В театр так в театр.

– Одним словом, заживем культурной светской жизнью.

– А у меня еще и квартира есть, – тоже открыла она тайну. – Вполне, кстати, милая.

– Прекрасно, но я человек непритязательный, мне бы хватило и твоей мастерской.

– Да, я тоже люблю ее.

– Ты рисуешь, я лежу на диване и читаю. В перерывах мы занимаемся любовью.

– Отлично.

– Потом ты познакомишь меня со своими друзьями.

– Они будут ревновать. – Мария даже головой покачала. – Ой как будут!

– Переживут.

Она задумчиво кивнула:

– Ну да, куда денутся.

– Так мы однажды переживем эту зиму…

– В наших краях, Родион, она длится почти вечно. Мы привыкли к этому затмению больше чем на полгода. Даже не замечаем его.

– Зимой холодно наверху, на ветру, а в снегу, на дне, тепло. А когда рядом горячая рука подруги…

Полулежа, он разлил им вина, чокнулся краешком бокала с ее бокалом:

– За счастье?

– За него.

Они выпили.

– И тебя никто не хватится? – спросила она.

– Я один в этом мире и только сам отвечаю за себя. Так что тебе повезло – назойливых родственников я с собой не притащу. И жадных детей от первых десяти браков тоже.

Она прыснула ему в плечо:

– Ну, слава богу!

– Еще вина?

Мария потянулась к нему и поцеловала в губы:

– Да, милый, еще вина…

3

Они отлично проводили время. Ходили в театр, сидели в недорогих богемных кабачках. И он думал: вот, кажется, я нашел свою землю обетованную. Мария познакомила его со своими друзьями – да, они ревновали к нему, но что поделаешь? Особенно «два брата акробата», как он прозвал их, Игорь и Вениамин. Они все делили ее, не могли определиться, а тут пришел варяг и занял их место. Но смирились. Желание влюбленной женщины – закон.

Вениамин даже отдал им свою вторую машину – старую «Ниву». Она хорошо бегала по любым зимним кочкам. Правда, сказал напутственное слово: «Если ты обидишь Машеньку, мы тебя, Родион, утопим в нашем озере. Помни об этом». Он не сказал, что мог бы сейчас одним прикосновением руки к голове этого балбеса отправить его на больничную койку или даже убить. По собственному желанию, зато спросил: «А где ваше озеро?» Они выехали туда пару раз с Марией – Забытое озеро, оно так называлось, представляло собой гигантский каток, куда ездили с коньками горожане. А заодно и костерок развести, мясо или сосиски на шампурах пожарить, водочки и вина выпить. По краям озера сидели над лунками на походных ящиках закаленные рыбаки в тулупах, а кое-кто и в палатках, чтобы не скукожиться от ветра.

Так проходила зима. Они так и не переехали в ее квартиру – остались жить в мастерской. Мария много рисовала, это были зимние пейзажи. Она сказала, что устала от портретов. Что после того случая, когда она внезапно уснула, как будто отключилась, словно разряд в ее организме закончился, она больше не хочет рисовать лица. Что-то раздражает и отталкивает ее в них. И даже пугает. Она призналась ему в этом ночью. Сказала: слишком много лиц прошло мимо, хватит пока. Пусть будет природа.

Он же подумал о том, что вмешался в процесс гениальной художницы, нарушил его. Что-то взял и поломал в ней. Опять он оставлял следы, портил кому-то жизнь. С другой стороны, он ей подарил искреннюю любовь. По крайней мере то, что сам считал любовью.

О пропавшей картине он вспоминал все реже. Но как оказалось – напрасно. Он как-то рассматривал ее полотна, и одно оказалось к нему тыльной стороной. На холсте был приклеен фирменный знак: «Мастерская Марии Велесовой».

– У тебя на всех холстах этот знак?

– Ага, – ответила она. – И на холстах, и на картонах. Я же – фирма. И подпись в правом нижнем углу, когда картина закончена.

– Ясно.

Эта тема возникла сама собой. А спустя пару дней она накрыла его, подобно штормовой волне, с головой. Хоть пузыри пускай!

От соседей он уже слышал, что какую-то раму под лестницей нашла уборщица и вынесла ее на помойку. Сама уборщица подтвердила, что нашла залепленную газетой грязную раму и выбросила ее, потому что нечего раскладывать мусор по подъездам. Он сказал: и правильно, что выбросили.

Если бы в начале весны он не застал Марию сидящей за компьютером в оцепенении.

– Родион…

– Что, милая?

– Мне кажется, я схожу с ума. Посмотри…

Он подошел к монитору и тоже оцепенел. Но по другой причине.

– Это же ты, только какой-то другой, страшный, будто из зазеркалья…

Как же быстро и правильно она нашла определение его портрету!

– Да, похож, – пробормотал он.

– Да какой похож? Это же ты! Но что самое главное – это же моя рука. Только я так