В зеркале Фауста - Артур Гедеон

– Ну спасибо, – усмехнулся он.

Она ловко забрала ногу. Потянулась к нему через стол:

– Я уже чувствую прилив вдохновения. Первое впечатление – оно бывает таким острым. – Мария говорила так, как будто поверяла ему сокровенную тайну. – Если бы мы с тобой провели месяцок вместе, я бы привыкла к тебе, и эффект был бы другой. Я бы рисовала уже не тебя, а мое отношение к тебе, понимаешь?

– Хорошо понимаю.

– Поэтому лучше сразу. А другие портреты можно написать и потом.

– Ты еще волшебнее, чем была в поезде. Хотя куда еще больше? Начнешь с подмалевка?

– Ну, ты знаток нашего дела! Начну с картона и угля, а дальше как пойдет.

После завтрака она подготовила картон – прикнопила его к подрамнику, тот поставила на мольберт, положила рядом коробку с углем. Он пока что ходил и рассматривал ее работы. Потом она усадила его на стул ближе к окну, где больше света, и взялась за дело. Он хотел было заговорить с ней, продолжить застольную беседу, но она только приложила измазанный углем указательный палец к губам и деловито произнесла:

– Тсс!

– Понял.

Через полчаса он вновь решил что-то спросить и вновь услышал: «Тсс!»

– Я думал, это будет веселее, – заметил он.

Но она и тут сказала:

– Молчи. Работаю не только я, но и ты.

Она рисовала его час, еще полчаса и все больше хмурилась…

– Что такое? – наконец спросил он.

– Не знаю, со мной такое первый раз в жизни. Я пытаюсь пробраться к тебе, к твоему сердцу и твоей душе, но у меня не выходит. Внешнее сходство мне поймать пара пустяков, но мне-то нужно большее. Ты же понимаешь?

– Отлично понимаю.

– Иначе зачем стоило бы рисовать?

– Вот именно.

Но легкое беспокойство уже взволновало его. «Мне нужно что-то большее». Но он пока еще не понял, насколько это все серьезно. Просто легкомысленно отнесся к теме…

За полдня она сделала несколько картонов с его портретами, показала ему их, и они понравились ему, но не ей. Потом они пообедали. Затем он вновь увлек ее на диван, и она была не против. Хотя в этот раз она занималась любовью иначе – ее мысли были заняты другим. И она все смотрела и смотрела на его лицо, иногда касалась его руками – так скульптор беззастенчиво трогает свою модель, прощупывая все нюансы, чтобы понять, из чего она слеплена, как лучше уловить ее суть и понять ее внутреннее содержание.

– О чем ты думаешь? – спросил он.

– О ком, – поправила она его. – Я думаю о тебе.

Потом они выпили вина, и она вновь принялась за дело. Но теперь Мария отложила уголь, взяла холст и стала делать эскиз на белом полотне. Затем в ход пошли краски – она взялась за подмалевок.

– Я откину рассудок и буду идти интуитивным путем, – сказал она. – Шажок за шажком…

А он смотрел, с каким вдохновением она работает, и восхищался ею. Но все чаще Мария менялась в лице, по нему словно пробегали короткие судороги, глаза отзывались болью, в них отражалось что-то плохое, то, что сейчас творилось в ее душе. Она будто заболевала прямо у него на глазах!

– Я не верю этому, не верю! – вдруг прошептала она.

Он поздно понял, о чем идет речь. Слишком поздно! Она шарахнулась назад от своего мольберта и вдруг перевела взгляд на него:

– Это не ты! – горячо и страстно прошептала она. – Не твои черты! Не твоя кожа! Не твой возраст! Это другой человек! – что есть силы закричала она, отступила, опрокинув стул за своей спиной. – Только глаза твои! Ты – старый и мерзкий! Ты убийца! Ты готов разрушить весь мир!

Вот когда он подскочил со своего стула и буквально зверем бросился на нее. Бросился так, словно собирался свернуть ей шею. Но вместо этого он схватил ее за виски, сжал ее голову тисками так, что она дернуться не могла, и стал настойчиво повторять:

– Это был сон, Мария! Это был кошмар! Тебе все приснилось! Старик приснился тебе! Его не было! Есть только я, Родион! Твой Родион! Никого не было, кроме меня! А теперь спи! спи! спи!

Ее глаза наполнились слезами и как будто ослепли, и она тотчас обмякла в его руках. Он подхватил ее и отнес на диван. Огляделся. Обошел мольберт и уставился на изображение. На свой портрет. Да! В нем проглядывали другие черты! Другой человек! Тот, которого он оставил далеко за спиной. И о котором не любил вспоминать. И никто бы и никогда не узнал о нем, если бы не Мария и ее пронзительный талант. Никто бы и никогда…

Он не знал, что делать с портретом. Уничтожить его? Но она может и вспомнить. Просто спрятать? Да, пожалуй. Просто спрятать. Он безжалостно облепил его газетной бумагой и вынес в коридор, а потом спустился и спрятал под лестницей. Вернулся, убрал этюдник с красками, на мольберт поставил один из портретов углем.

И стал ждать. Что же он натворил? Зачем ему понадобилось это? Он ехал спокойно на край света, заставив мир забыть о себе. У него все получилось. И вот он сам напомнил о себе миру. Через эту удивительную женщину, художницу. Которую выбрал, как добычу, выследил и напал на нее. Зачем?! Опять из жадности, корысти? Неутолимого желания владеть?

Оставить ее здесь, вот так, собраться и сбежать? Это был бы лучший вариант. Только прихватить портрет из-под лестницы и сжечь его где-нибудь за городом. Или дождаться, пока она очнется, и убедиться, что все в порядке?

Зимнее солнце садилось быстро, за окном уже смеркалось, когда Мария открыла глаза:

– Что со мной было? И кто здесь?

– Это я, Родион, – подходя, заботливо ответил он. – Ты рисовала мой портрет углем, потом сказала: «Кажется, я устала, как же я хочу спать». Легла и уснула как ребенок.

– Правда?

– Да, просто отключилась. – Он нежно поддел кончик ее носа указательным пальцем. – И засопела в две дырочки. Второго спального места на твоем расписном диване не было, так что мне пришлось заняться делом.

– Диван раскладывается, – рассеянно ответила она.

– Ну я же не знал. И потом, я не хотел тебя тревожить.

– Спасибо. А каким делом?

– Я решил сварить суп, пока ты спала.

– Со мной раньше такого не случалось.

– Ну, всегда что-то случается первый раз в жизни.

– Это верно.

– Так что, куриный суп – будешь?

Она улыбнулась:

– Я буду куриный суп. Только голова болит, почему?

– Да мало ли – атмосферное давление, например. Хочешь, я помогу тебе? Я