Джон Трейс - Заговор по-венециански

— Мои преступления — моя поэзия, — скалится Бэйл. — Кровь — мои чернила, надгробия — страницы томов.

— Прямо мороз по коже, — бесстрастно отвечает Лернер, продолжая записывать в блокнот. — Мелодраматично, пафосно, однако любопытно и страшно.

Бэдкок, впрочем, не столь сдержанна.

— Настоящая поэзия начнется, когда тебе в жопу накачают яда и ты будешь подыхать несколько суток.

— А вы мне зад потом оближете, агент Бэдкок? Ваш я бы вылизал.

Бэйл по-змеиному показывает язык. Лернер хватает напарницу за руку, на случай, если та почуяла один из редких моментов — как, например, в Канзасе, — когда кажется вполне нормальным запрыгнуть на стол и врезать заключенному. Бэйл все видит и понимает.

— Плохая собачка у вас, агент Лернер. Вы уж эту сучку попридержите. Не хочется, чтобы она разворотила мою маленькую уютную камеру.

— Мы почти закончили. — Лернер надевает на ручку колпачок и поворачивает его так, что клипса ложится на одну линию с фирменной надписью. — Спасибо большое за то, что уделили нам время. Я понимаю, как мало его у вас осталось и как оно ценно для вас.

Фэбээровец нажимает на кнопку вызова. Бэйл поднимается из-за стола. Даже скованный по рукам и ногам он все еще опасен, и потому Лернер не убирает ручку в карман. Если что — воткнет ее в глаз маньяку. В умелых руках перьевая ручка очень опасна. Наконец охранник отпирает многочисленные электронные замки, и агенты покидают камеру, не сводя глаз с преступника.

— Ну мра-а-ак, — говорит Бэдкок, пока они идут по коридорам. — Зря ты не дал мне его ударить.

— Он бы тебя убил. И меня заодно. Так что не зря.

— Зачем мы вообще приходили? Только время просрали.

— Вовсе нет.

— То есть?

— Пикабия принадлежал к движению, известному как «Section d’or», то есть «Золотое сечение» по-французски.

— Какое это имеет отношение к делу?

Бэдкок делает знак дежурному на пропускном пункте, чтобы тот открыл двери.

— Терпение, Хилари, терпение. — Лернер щурится на яркое солнце, когда они покидают стены тюрьмы и направляются к машине, — «Золотое сечение» позаимствовало свое название из «Трактата о живописи» да Винчи в переводе Жозефины Пеладан.

— Да ладно, шеф, увел меня на глубину и топишь. Я читаю «Ю-эс-эй тудэй» и смотрю «Конана». Мне череп на мозги не давит. Яйцеголовый у нас ты.

— В смысле, просвещенный.

— Ладно, просвещенный. Колись, что такого умного пропустил мой маленький мозг?

— К этому и подхожу. — Театрально вздохнув, Лернер продолжает: — Пеладан наделяла огромным мистическим смыслом золотое сечение и прочие геометрические конфигурации.

— Так здесь и геометрия замешана!

— Не только. В математике и искусстве существует мощная формула золотого сечения. Если память не изменяет, она обозначается греческой буквой «фи» и выглядит примерно так: «а» плюс «б», поделенное на «а», равно «б», поделенное на «б», равно «фи».

— Ни хрена! За что ты меня так ненавидишь?! — восклицает Хилари. — Мне, чтобы сориентироваться в таких дебрях, понадобится спутниковый навигатор.

Они доходят до старенького «лексуса» Лернера, и фэбээровец открывает замки.

— Ну что ты, я люблю тебя. «Фи» — это вообще-то иррациональная математическая константа, и потому она кажется такой особой, почти магической. Тебе, наверное, станет все ясно, когда я скажу вот что: золотое сечение лежит в основе пирамид, пентаграмм и пятиугольников. Его влияние заметно везде: в искусстве, архитектуре и астрономии. Посмотри на иллюстрации да Винчи к «Божественным пропорциям» и увидишь, как он при помощи золотого прямоугольника составил геометрическую схему лица.

Хилари с облегчением садится в машину.

— Прямоугольники? Как те, что мы видели на картинах Бэйла?

— Вот, ты уже сама начинаешь просекать. Я и сам не мог увязать куски в целое, пока Бэйл не назвал Пикабию. Взгляни на изображение золотого прямоугольника: он выведен из идеального квадрата при помощи золотого сечения. Потом выводится второй прямоугольник, поменьше, и еще один, и еще, а после через них можно провести линию — и получится овал, поделенный на три равные части.

Хилари, поймав волну, заводится.

— Ладно, поняла: урод в тюрьме, которого мы навестили, классный художник. На него повлиял один французский маэстро, который сам входил в магическое братство умников, называвших себя золотое чё-то там, но — прости мне уже мой французский — за каким хером это нашим коллегам в Италии? Чем мы помогли им?

Лернер возводит очи долу.

— Зачем вообще пишут картины, Хилари?

— Чтобы на стенку повесить? — озадаченно говорит Бэдкок.

— Глубже. Поройся глубже в пещерах своего разума. Зачем художник пишет картины?

Мотнув головой, Бэдкок высказывает догадку:

— Он хочет что-то сказать. Открыть свой внутренний мир со всем говном, которое там копится. Передать людям очередное бредовое сообщение.

В ответ Лернер награждает ее широкой улыбкой.

— Критик из «Нью-Йорк таймс» не сказал бы лучше. Живопись — это средство общения, посредством которого творец делится с публикой своим видением мира, идеями. Точно так же, как Пикабия вкладывал в свои картины мистические послания, вложил их в свою живопись и мистер Ларс Бэйл.

— Но есть же разница, — говорит Хилари. — В смысле, до хрена людей посмотрело на мазню Пикабии, а за пределами тюрьмы ни один хрен не видел картинок извращенца Бэйла.

Лернер смотрит на нее, улыбаясь так широко, как не улыбнулся за весь день.

— О, еще как видел, Хилари. Поверь мне, видел.

Глава 67

Остров Марио, Венеция

Они приходят на рассвете. Скоростные патрульные лодки врезаются носами в песчаный берег, и спецназ выхватывает оружие, поднимаясь к особняку. С собой у них ордера и тараны. Охранники не успевают отставить стаканчики с кофе и встать из-за мониторов, как в боковую дверь уже вламываются люди Вито Карвальо.

Первый рубеж пройден.

Валентина и Рокко ведут отряд к лодочному сараю.

Выламываются двери, летят в воздух щепки.

Все, что внутри достойно внимания, эксперты собирают в пакеты для вещдоков.

Внутри самого особняка бледные обитатели дома сонно ворочаются в постелях; кто-то успевает шаткой походкой дойти до дубовых лестниц, спуститься и посмотреть, что происходит внизу. Прочие не успевают даже оторвать головы от подушек.

Нунчио ди Альберто предъявляет удостоверение и ордер на обыск.

— Всем оставаться на местах! Возвращайтесь в свои комнаты, живо!

Дважды повторять не приходится.

Хиппи спешат к унитазам, и вниз по трубам утекает наркота на тысячи евро.

К карабинерам выходит Марио Фабианелли в порванных на коленях джинсах и белой сорочке, из-под которой виден рельефный, загорелый торс.

— Buongiorno, майор, — расслабленно улыбается миллиардер. — Можно ведь было просто позвонить в дверь. Вы здесь желанный гость.

На Вито его чары не действуют.

— Я не в гости пришел, синьор Фабианелли, — отвечает он. — Буду очень признателен, если вы и ваш адвокат проследуете за мной в участок и ответите на несколько вопросов.

— До завтрака? — гримасничает Марио. — Не хотелось бы.

— Я настаиваю, — улыбается Вито.

Проведя пятерней по нечесаной шевелюре, Марио спрашивает:

— Ордер-то, надеюсь, у вас есть?

Вито показывает бумагу.

— Bene, — отвечает Марио. — Тогда ждите в южной гостиной. Оттуда открывается самый лучший вид на сады. Я пока оденусь как следует.

— Я буду ждать, где стою, — возражает Вито. — Мой коллега, — указывает он на офицера в форме, — составит вам компанию.

Уверенная улыбка тут же пропадает с лица Марио. Кивнув, миллиардер говорит:

— Как пожелаете. Но сначала позвольте узнать, майор, каковы основания для вашего вторжения?

— Убийство, — отвечает Вито, пристально глядя в лицо миллиардера. — Для начала, так скажем.

Capitolo LIX

Остров Лазаретто, Венеция

1778 год

Чадят факелы на месте жертвоприношения.

Жрец глядит на Томмазо так пристально, будто читает душу монаха.

— Я задал вопрос, брат. Дал тебе шанс сыграть в Бога, спасти жизнь сестре, отняв жизнь у чужого тебе человека. Что выбираешь?

Томмазо смотрит на дьяволопоклонника, но будто не замечает его.

Покачав головой, жрец говорит:

— Тогда начнем.

Он разворачивается так резко, что вздрагивает сине-желтое пламя факелов.

Гатуссо поднимает руки и нараспев произносит:

— Я буду спускаться до алтарей в аду.

Аколиты отвечают:

— К Сатане, жизни дарителю.

Из темноты раздается звон колокольчика, эхо от которого уносится прочь, в сторону лагуны.