КАТА - Екатерина Ааронова

рукой и нащупала прилипшую к щеке глянцевую карточку. Рассмотрев ее сквозь еще не сошедшую с глаз пелену и полумрак, узнала своего коллегу. На фото был Ден. Его лицо оказалось перечеркнуто, а поверх снимка красовался красный штамп с надписью: «Плотский грешник». Еще не до конца очнувшись, я застыла в недоумении, залипая на снимке. Через некоторое время сознание начало возвращаться. Глаза привыкли к темноте. Осматривала комнату, пытаясь разобраться в мыслях.

Тут осознала, что весь пол усыпан снимками людей. Их оказалось так много, они покрывали помещение в несколько слоев. Фотографии были и на стенах, и на потолке. Еще несколько таких же я отлепила со своего голого тела. Люди были мне не знакомы, их лица так же перечеркнуты, а внизу надписи, оголяющие чужие души. Отшвырнула фото незнакомцев. Не знаю зачем, но моя душа требовала найти знакомые лица. Так, перебирая руками снимки, я скользила разодранными коленями по фотокарточкам и искала нужные как иголку в стоге сена. Шарила по стенам, исследую каждый миллиметр. Еле доставала до потолка, даже стоя на стуле. Изучала его, пока в глазах не начинало темнеть. Отдыхала и снова возвращалась к поискам. Прошло много времени, прежде чем в руках у меня оказалась небольшая стопка. Я нашла не всех. Под широкой улыбкой Али надпись гласила: «Зачинщик раздора», – а под солнечной Элей, – «Тот, кто плачет». Про остальных можно было догадаться без труда. Помешанные на деньгах сестры – «скупой и расточитель». Шурик с его насильственными повадками. Матвей со своей азартностью. Их грехи. То, что привело их в это место. Что решил показать мне Адам. Я погрузилась в размышления. Все это не давало покоя. Обычные люди с обычными потребностями, желаниями. Кроме Шурика, да даже он того не заслуживал. Все до безобразия естественно. Нет причин для страшных мук. Мы ничем не примечательны. Таких миллиарды. И что? Нам всем дорога в Ад? Дальнейшие поиски не увенчались успехом. Усталость одолевала. Я сдалась и поспешила убраться оттуда.

Несколько минут стояла напротив зеркала в душе, завороженно наблюдая, как прорисовывается мой облик. Как пар, покрывающий отражение рассеивается словно туман, обнажает мою собственную душу. С длинных волос еще стекали редкие капли воды, а в глазах можно было увидеть тонкую, красную паутинку. Ощущение, будто под веки насыпали битого стекла, слой за слоем стирающего реальность каждый раз, когда я закрывала глаза, чтобы, открыв их снова, доказать себе – все это неправда. Также быстро, как с зеркала сходила пелена, снова и снова открывались недавние раны. На мне была целая палитра красок. Сверху вниз меня проносило через розовые, алые, бордовые, черные оттенки. От малых к большим, от мелких до глубоких ран, я была похожа на черновик, на пробник и без того хренового рисунка. Стоило ли мне опускать глаза в тот миг, что навсегда украдет мою душу?

Можно было догадаться, что все мои планы могли только притянуть этот неизбежный конец, но никак не спасти от него. Громкий звук от удара о столешницу разнесся по всему пространству. Сильные руки, одна из которых издавала звуки трещотки, превратились в ловушку, сдерживающую меня от малейшего движения. Я не поднимала глаза. Только видела полупустой пузырек, крепко зажатый в ладони. Один из тех, что накопала в аптечке Матвея. Кто бы мог подумать, что у такого жадного до адреналина парнишки столько проблем со здоровьем. Я подсыпала нехилую дозу лекарства в одну из бутылок с водой. И, судя по всему, он все понял. Тот самый план Б, про который просто напрочь забыла в этом аду. Твою мать! Адам стоял прямо за мной. По одному только дыханию могла распознать тяжелые ноты ярости.

– Чего ты добиваешься? – едва сдерживаясь сказал он.

– Я, я забыла… это…

– Что это? – продолжал он.

Я не могла ему ответить, ведь он и так все знал. Знал о моей глупости, толкающей на безрассудства на пороге самой смерти.

– Меня от тебя уже тошнит. Хочешь провести последние жалкие минуты своего здесь пребывания в казни? А? Зачем ты вынуждаешь меня? – одной рукой он обездвижил меня как марионетку, сжав мои волосы в кулак. Я даже не успела сдержать слезы, мгновенно проступившие от резкой боли. – Сколько еще раз ты хочешь пройти через это? Скажи, что меня должно остановить от того, чтобы пустить тебя по карусели а… ада? – я ощущала ярость в каждом слове, но все же чувствовала, как его речь ослабевает. – Зачем ты приносишь мне эти страдания?

Он тяжело дышал и едва связывал слова. Затылком я могла почувствовать, как он то и дело разжимал кулак от слабости, пытаясь вроде держаться, но проигрывая мне. И даже, если только от части, но разум его теперь был моим. От его слов про страдания меня накрыло самым горьким отчаянием, которое позже перешло в необузданную ярость. Как он посмел? Уверенность начала стремительно наполнять меня. И в тот самый миг я точно знала, что хочу сказать.

– Страданий? – завопила я. – О каких страданиях ты знаешь? – вопила я, что есть сил. Я сделала паузу. – Скажи, Адам, что… ты… чувствуешь? – прошептала я, специально яростно выделяя каждое слово, пытаясь дотянуться до его уже полупустых глаз. – Великий Адам, – засмеялась я. Хотела унизить его, доказав, что сейчас он ничто иное, как потерянный, жалкий человек, хватающийся за свое сознание. – А? – почти крикнула я. – Что ты чувствуешь? – я резко подалась вперед, заставив его ухватиться за столешницу, как за последний шанс на спасение перед падением. Перевела взгляд и посмотрела в его отражение.

Все тот же очаровательный мерзавец. Гребаный Казанова. Распахнутая белая рубашка оголяла обжигающий торс. Прядь все также стремилась закрыть его глаза, уставившиеся теперь куда-то вниз. В этот раз все было по-другому. Я наблюдала, как он теряется в пространстве и чувствовала власть, сладость которой ласкала меня. Наблюдала, как туман овладевал его сознанием с каждой секундой, отчего он уже не мог властвовать надо мной, не мог подавлять меня. Он ослабевал, отдалялся, еле сдерживая меня в своей ловушке. Я ведь знала, что это ненадолго. Но раз он говорил о страданиях. Раз есть хоть малейшая возможность заставить его испытать эти чувства. Не могла молчать. Ведь смерть и так неизбежна.

– Адам? – с поддельным испугом, пытаясь привлечь его внимание, позвала я.

Он повелся и уставился в отражение. Дышал уже глубже, концентрируясь на каждом вдохе.

– Знаешь… – я развернулась и продолжила еще более уверенно. – Знаешь, Адам, однажды мне сказали, – положила ладонь ему на грудь и продолжила все в той же манере. Я хотела провести его через все виды ярости, приправленной безысходностью и необратимостью момента, – в состоянии гнева человек переживает темное, дикое наслаждение. Это возбуждает, приносит ему удовольствие, – моя рука продолжала скользить вниз. – Это как секс, – прошептала я и убрала руку в самый, как могло бы показаться в других обстоятельствах, неподходящий для этого момент. Момент ускользающего наслаждения. – Скажи, Адам, это похоже на секс? – продолжила я уже с большей грубостью.

В его рассеянном выражении лица проступало презрение, но я не могла уже остановиться, желала высказать все, пока он окончательно не потеряет рассудок. Резко толкнула его. Он врезался в стену и быстро сполз по ней на пол. Удар был такой сильный, что на плитке появился битый узор. Адам не мог даже двинуться, он просто остался в том же положении. То ли отчаяние, то ли слепое, непреодолимое, безответное желание захватывали меня. То ли ярость, то ли обида двигали мой язык, не давая возможности включить голову.

– Что же ты, Адам? Что ты чувствуешь? Злость? Страдание? Чувствуешь ты вообще хоть что-то? А? – мои слова оставались без ответа, но я и не хотела останавливаться. В этот момент наслаждалась своей ненавистью и своим превосходством над ним. Я гордилась собой, едва ли кто еще мог так его унизить. – Знаешь, это ведь неважно, что ты чувствуешь, – засмеялась я и словила прилив