Она пробуждается - Джек Кетчам
Доджсон снова вышел на дорогу и направился к горе. У основания каменной лестницы он поднял голову и не увидел ничего, кроме скалистого склона, вершины и звезд.
Мелькнула мысль, не поискать ли еще одну дорогу, где он не будет как на ладони и сможет подняться незамеченным. Но решил не делать этого. До сих пор она без труда находила его.
«Буду подниматься у нее на виду, – подумал он. – С дубинкой в руках, как в Древней Греции».
Он сглотнул комок в горле и начал восхождение.
«Зовите меня просто Хэм».
Под темной луной
Она наблюдала издалека. Изнасилование англичанки доставило ей особое удовольствие.
Но теперь он бросил их к ее ногам. Она увидела избитые окровавленные тела, а затем внимательно изучила их.
Француженка придет в себя первой.
Лейла молча отдала ему приказ и стала смотреть, как он связывает руки ей за спиной, а потом обматывает ноги концом длинной тяжелой веревки, которую снял с анкерной цепи «Бальтазара», стоявшего на якоре с другой стороны острова. Работал он быстро, боясь вызвать ее неудовольствие.
Когда он закончил, француженка открыла глаза. Она закричала, попыталась освободиться от веревок.
Веревки повредили ей кожу. Если она продолжит так себя вести, то истечет кровью.
Ее грудь напряглась от предчувствия.
А вскоре очнется и англичанка.
Хорошо, они обе увидят, что с ними произойдет.
Лейла ждала.
Вскоре веки англичанки задрожали, на лице появилась гримаса боли.
Она вспоминала.
Лейла видела то место, где он укусил ее, тонкую струйку крови, стекавшую по ее груди, пятна на внутренней стороне ее бедер.
Англичанка зашевелилась. Глаза открылись. Пусть они обе увидят ее идеальное нагое тело. Ясные сияющие голубые глаза заглянули в глаза девушки с чувством своего полного превосходства.
Ее голос был ниже и грубее, чем запомнила Билли. Он напоминал речь чревовещателя и исходил, казалось не от Лейлы, а разливался вокруг нее.
– Смотри, – сказал голос. – Смотри, что я сейчас сделаю.
Ее ногти были длинными, блестящими и черными.
Билли видела, как она легко провела ими по своим бедрам и животу к маленькой груди, лаская ее, а потом вдруг вонзила в кожу, оставляя длинные неровные борозды на груди, а затем и на животе – крови не было, и она вонзала ногти все глубже, пока не показались серовато-белые складки кишок. Затем она поднесла ногти к лицу, воткнула их в глаза и вытащила.
Лейла подняла свои глаза, по одному в каждой ладони. Протянула их Билли. Сжала ладони и раздавила их.
Пухлые красивые губы растянулись в улыбке.
Из рук потекла вязкая жидкость.
Билли закричала.
А Лейла снова стала прежней.
Голубые глаза снова сияли так же ясно, как и раньше. Тело выглядело идеальным, без единой царапинки.
– Вот как ты умрешь, – сказал голос.
Она подошла к съежившейся Мишель, чье лицо посерело от ужаса, зубы были оскалены, губы дрожали, нежные черты исказила полубезумная гримаса.
Лейла заглянула в ее покрасневшие глаза.
– И ты, – сказала она.
«Нет! – подумала Мишель. – Ты не можешь сотворить такое, Лейла! Я должна вернуться к детям, учить их, учиться самой. У меня есть любимая работа, я встретила мужчину, которого полюбила, и встречу еще других!» Она мысленно всем сердцем умоляла Дэнни простить ее, но воля к жизни была сильна в ней, как и ее любовь и привязанность ко всем, кто ей был дорог, с кем она дружила, кого любила, – все это тоже было невероятно значимо. Она вспомнила маленькие мягкие ручки, обнимавшие ее за шею, островато-сладковатый запах совсем еще маленького ребенка, она ощущала его и сейчас. Это запах жизни, а не смерти. Она не могла умереть. Они не могли убить ее, ведь у нее осталось столько всего, к чему она должна вернуться, а впереди ждало много счастливых лет.
Лейла засмеялась, когда француженка попыталась отползти от нее. Она дернула за веревку. Женщина с рыданиями упала на каменную плиту.
Лейла наклонилась и посмотрела на нее с холодной веселостью в глазах.
– Ты, – сказал голос. – Я знаю, что тебе понравится.
Она открыла рот и наклонилась пониже, чтобы Мишель все хорошо видела. Мир Мишель покачнулся и рухнул, сложившись словно карточный домик.
Язык Лейлы исчез.
Вместо него появилась маленькая черная змея с капюшоном, которая не сводила с Мишель глаз.
Джордан Тайер Чейз
…теперь огонь напоминал тихо плещущуюся воду, и Чейз был частью этой воды – без кожи, крови и костей, одно только жидкое пламя.
Он плыл к богу через море огня по поверхности солнца, а бог плыл к нему. Сияющие атомы взрывались в нем, а потом он и сам взорвался, и они стали единым целым. Чейз чувствовал, как сила, распоряжаться которой он был рожден, наполняет его, сила намного более мощная, чем весь этот картонный мир сделок, акций и денег. Он еще помнил свой прежний мир, но смутно, точно так же проснувшийся человек помнит обрывки сна. Сила наполняла его, поднимала, и вскоре ему предстояло восстать, как Антею, обновленному этой землей, где боги появлялись на свет и умирали, а затем снова возрождались.
Билли
Она все кричала и кричала…
Билли покачивалась на краю ямы, где ее, едва держащуюся на ногах, готовую в любой момент упасть от головокружения, заставили стоять, и видела, как они извиваются внизу, пока великан медленно опускал Мишель головой вниз, раскачивая и вращая конец якорного троса. Она видела змей, поскольку они бросили в яму факел и расшевелили их, чтобы Мишель видела, как они приближаются к ней, как наползают друг на друга с сердитым шипением, стараясь держаться подальше от горящего факела. А потом она увидит, как змеи одна за другой нападают на нее…
…что они и делали теперь.
Доджсон
Он услышал крики. И побежал.
Ступени были крутыми, их там оказалось несколько сотен. Его дыхание сбилось, он хватал ртом холодный воздух. Легкие горели, ноги стали тяжелыми, словно налились свинцом. Но крики были такими пронзительными, отчаянными – в них слышалось нечто дикое, первобытное. Кто-то сходил с ума там, наверху. И умирал. А может, и то, и другое одновременно.
Билли?
Он точно не знал.
Просто бежал, спотыкался, карабкался все выше, даже когда ноги стали отказывать ему. Легкий бриз сменился холодным ветром. Но он все равно вспотел от напряжения и страха. Набежали облака, заслонив собой часть звезд. Крики не утихали, а стали еще пронзительнее, и слушать их было равносильно пытке.
Затем они внезапно прервались.
Внутри у него все похолодело. И
