Психопат (сборник) - Наиль Ниязович Муратов

она, указывая на табуреты у барной стойки, и тут же бросилась обслуживать дородную матрону с такой же дородной дочерью, хотя столешница перед ними была уже и так заставлена тарелками.

– Что бы ты хотела заказать из напитков? – поинтересовался я у Дины, с интересом рассматривающей посетителей.

Она пожала плечами, потом заговорщицки спросила:

– Скажи честно, здесь только водку пьют?

– Ну что ты, от водки они давно отказались: недостаточно круто! – пошутил я. – Проверяют посетителей на прочность неразбавленным спиртом. Тот, кому удается справиться со стаканом чистого медицинского, получает пожизненную скидку.

– А тебе удалось?

– Даже не пытался. Но вот Роман, как истинный уроженец Барнаула, заработал скидку с первой попытки.

– Несовершеннолетним они наливают?

Сияние глаз Дины никак не вязалось с развязным тоном вопроса, и, озадаченный, я ответил осторожно:

– Конечно, но только кофе или чай. Кстати, это одно из немногих мест в Плайя де Аро, где он есть. Как ты понимаешь, я говорю о чае, а не о кофе.

– Чай – он, кофе – оно, так что мог и не пояснять, – снисходительно заметила девочка, демонстрируя достаточно спорное толкование основ современного русского языка.

Пересев за освободившийся столик, Дина заказала зеленого чаю, как я подозреваю, лишь для того, чтобы отличаться от остальных посетителей заведения. Принесли его в резном чугунном чайничке, что должно было по замыслу хозяев вызывать у клиентов ассоциацию со знаменитым тульским самоваром. В металлическом сосуде чай заварился неважно, напоминая по вкусу морскую капусту.

– Как-то неловко, что приходится пить такое пойло! – извинился я. – Если когда-нибудь попутный ветер занесет тебя в Одессу, постараюсь организовать нормальное чаепитие. В городе есть несколько мест, где в этом знают толк.

– Я хочу приехать, – задумчиво произнесла Дина, разглядывая разбухшие, черные при искусственном освещении чаинки. – Вот только не знаю, когда получится. Выпускной класс все-таки!

– Жуткое время для любой девочки! – улыбнулся я. – Подготовка к тестированию, экзамены. В общем, никакой личной жизни.

– Ничего смешного! – обиделась она. – Тетка помешана на моей учебе.

– Это Дора Аркадьевна-то? – удивился я. – Не очень на нее похоже!

– Не, я про мамину сестру! Я живу у нее.

– Не с папой?

– С ним летом, да и то он не знает, что со мной делать. Неделю погостила в его загородном особняке и начала волком выть от тоски. Встает он намного раньше меня, а с работы приходит поздно, да еще выжатый как лимон. В общем, хватало его только на то, чтобы пожелать мне спокойной ночи. А больше общаться было не с кем, если не считать, конечно, управляющего и его жену, но им каждому лет по сто.

– Могла пригласить подруг, вместе веселее.

– Не могла. Они про папу ничего не знают, – хмуро пояснила Дина.

– Здорово! Ты что, стыдишься богатства?

– Не стыжусь, просто не хочется терять подруг! – она взглянула укоризненно, удивляясь непонятливости собеседника.

Девочке удалось озадачить меня – ее поведение не очень-то вязалось со стереотипным образом избалованной дочери олигарха, и я не нашел ничего умнее, чем спросить в лоб:

– А отца своего ты любишь?

Дина отвела глаза, но, поколебавшись, все же ответила:

– Я должна его любить. У меня больше никого не осталось.

– Трудно, наверное, пытаться уравнять долг и любовь?

Тишину, последовавшую за моим вопросом, нарушила испанская речь: девушка за соседним столиком старалась убедить в чем-то своего пожилого спутника, но он лишь скептически улыбался, покачивая головой. Наконец Дина сочла нужным, по-прежнему не глядя в мою сторону, отозваться:

– Ты садист, да? Тебе нравится мучить людей?

– Прости! – Какое все же неловкое чувство, когда ты уже перешел грань, отделяющую бестактность от жестокости, и единственное, что остается, – просить прощения за необдуманно высказанные слова. Был ли я вправе задавать настолько личные вопросы девочке, не так давно потерявшей мать и теперь мучительно пытавшейся наладить отношения с отцом, которого она почти не знала в сознательном возрасте?

– Прости! – еще раз повторил я, понимая, что одного этого слова недостаточно.

Но Дина рассудила иначе и, придвинувшись поближе, поинтересовалась так тихо, что я едва услышал ее:

– Хочешь, чтобы я рассказала о маме? Или тебе это не интересно?

– Интересно. Какой она была?

– Очень хорошей.

– Расскажи подробнее, – улыбнулся я. – Двух слов мало.

– Хорошо. Мне еще не приходилось ни с кем о ней говорить, но я попробую. Мама вышла за папу замуж в самом конце восьмидесятых, он очень долго ее добивался. До этого два года она не испытывала к нему никаких чувств, но однажды все изменилось. Они случайно встретились на улице и, поговорив несколько минут, разошлись. Папа, прощаясь, пообещал, что позвонит на следующий день, а назавтра мама поймала себя на мысли, что сидит и как дура ждет звонка – так она сама мне сказала. Мама толком не могла объяснить, как получилось, что она влюбилась, но думаю, все дело в том, что папа всегда добивается своего.

– Таким людям можно только позавидовать.

Надеюсь, Дина не уловила иронию в моем голосе: ее отец не вызывал у меня особой симпатии, но, в конце концов, родителей не выбирают.

– Я родилась в очень трудные годы, маме не платили зарплату, а папа занялся бизнесом, но очень неудачно. Насколько мне известно, мы жили на грани нищеты, и с моим появлением на свет проблем в семье прибавилось. А потом папа начал новое дело, и оно приносило неплохую прибыль, но мама была не очень довольна. Ей не нравились люди, окружавшие папу, и из-за этого они постоянно ссорились. Он объяснял ей, что занимается всеми этими рискованными вещами только потому, что хочет, чтобы мы с мамой жили в достатке, а она отвечала, что предпочитает спокойно спать по ночам.

– Откуда тебе все это известно? – поинтересовался я. – Ты ведь была тогда совсем маленькой.

– Со слов тети, в основном. И с мамой у меня тоже была очень серьезная беседа, когда она уже болела. Она понимала, что мне придется находить с отцом общий язык, ведь после нее он – самый родной для меня человек.

– Похоже, мама твоя была очень мудрой женщиной.

– Хорошо, что ты это понимаешь.

Дина положила ладонь на запястье моей правой руки, покоившейся на столешнице, и этот жест заставил вспомнить, как всего лишь час назад посетители другого ресторана разразились аплодисментами, наблюдая похожую картину, но только тогда мои мышцы сводило от напряжения, а сейчас по ним тек медленный теплый ток полного расслабления.

– Когда мама узнала, что умрет, она помирилась с папой. Он всегда этого хотел. К тому времени у него было уже много денег, и маму сразу поместили в «кремлевку». Папа приходил к ней почти каждый день.

– А ты?

– Всего несколько раз. Меня не пускали. Папа говорил, что это его долг – быть с ней до конца.

Я впервые почувствовал уважение к отцу Дины – человеку, пытавшемуся загладить вину перед женщиной, с которой он не жил с десяток лет, но так и не смог научиться считать ее посторонней. Наташенька, а как у нас-то с тобой обстоят дела, сколько еще отпущено встреч нам, и сохранишь ли