Монс Каллентофт - Летний ангел

Нет.

Малин оглядывает квартиру — в ней достаточно чисто и прибрано. Спускается к машине на парковке, заводит мотор, смотрит на часы, отмечает, что выезжает слишком рано — самолет Туве и Янне прилетает без четверти два, а до аэропорта Скавста не более полутора часов езды.

Когда она выруливает по Ярнвегсгатан к развязке, перед ее глазами встает другое лицо. Она не знает почему, но чувствует, что это важно.

Славенка Висник улыбается, открывая ей дверь своей квартиры в Шеггеторпе.

И минуту спустя Малин сидит в гостиной со стаканом фанты в руке, пытаясь придумать, о чем бы еще спросить. Напряженность, которую она только что испытывала, настороженность по отношению к человеку, фигурирующему в расследовании убийства, как рукой сняло, осталось только ощущение важности происходящего.

— Что тебе хотелось бы узнать?

Славенка Висник не удивлена приходом Малин — ей просто интересно, по какому делу та явилась.

— Если честно, я сама не знаю. Просто хочу попросить тебя вспомнить, нет ли еще чего-нибудь важного, что ты не рассказала.

— Что именно? Я стараюсь быть сознательной гражданкой. Вести свои дела законно — вот и все.

Малин понимает, каким дурацким должен выглядеть ее визит в глазах такой практичной женщины, как та, что сидит перед ней.

— Да? Ну хорошо. Тогда ладно.

— Не торопись. Допей спокойно. Я собираюсь в Глюттинге, чтобы забрать выручку и заодно искупаться.

— Искупаться? Здорово. А мне надо ехать в Скавста, встретить в аэропорту мужа с дочерью.

И тут же Малин жалеет о своих словах — ведь Славенка Висник потеряла всю семью, но глаза собеседницы спокойны, полны тепла.

— Я хочу тебе кое-что показать, — говорит Славенка Висник. — Иди сюда.

Минуту спустя они сидят у компьютера в ее спальне, у мерцающего экрана.

Славенка Висник открыла десять документов, которые напоминают детскую книгу с картинками. На страницы она выложила те немногие фотографии своей семьи, которые у нее сохранились, сопроводив их рассказами о своем детстве, о жизни своих детей — тех немногих годах, которые были им отмерены.

На фотографиях Славенка Висник куда моложе. Взгляд полон надежд и чувства ответственности. Дети у нее на руках — округлые красивые лица, обрамленные свободной порослью длинных черных волос, рядом муж — у него доброе лицо с мягкими чертами, но мощным подбородком.

— Мне нравится этим заниматься, — говорит Славенка Висник. — Писать о них. Пытаться воссоздать то время, когда жизнь была прекрасна, воссоздать ту простую любовь.

— Очень красиво.

— Ты правда так думаешь?

— Да.

— А как по-твоему, они вернутся?

— Нет, в это я не верю.

Вопрос Славенки Висник показался Малин совершенно естественным, словно возрождение из мертвых иногда возможно — во всяком случае, силой любви.

— Но когда-нибудь ты снова встретишься с ними, — говорит Малин. — Их любовь витает здесь, в этой комнате. Я это чувствую.

Славенка Висник выключает компьютер, провожает гостью до двери.

— Поезжай осторожно. Они наверняка хотят, чтобы ты добралась живая и невредимая. Твой муж и дочь.

— Мы с ним давно развелись, — отвечает Малин. — Более десяти лет назад.

46

Двадцать первое июля, среда.

Двадцать второе июля, четверг

Сумерки пылают.

День сменяется непобедимой темнотой, их смертельная схватка светится тонами желтого, красного и оранжевого.

Лес, открытые пространства, красные домики на опушке леса, машины, припаркованные на дорожках. Свет в окнах и иногда силуэты за стеклами, люди как черные сны, голодные, еще не готовые отпустить день.

Но сам день бормочет: с меня довольно. Хватит.

Машина несется на ста двадцати. Из нее можно выжать гораздо больше.

Стальная ворона парит высоко в воздухе, где атмосфера не годится для дыхания людей. Скоро этот металлический кокон, защищающий ваши тела, начнет приближаться к земле.

Глаза на дорогу.

Опасная усталость.

Асфальтовая полоса извивается, как змея, — мимо Норрчёпинга, Колмордена и дальше в ночь.

Стокгольм.

Дорога ведет туда.

Иногда ее тянет в этот город: она скучает по большим форматам, по множеству серьезных дел, которые заставляют шевелиться настоящего следователя.

Таких дел, как нынешнее.

Ниточки — как неразорвавшиеся мины, они уходят куда-то в глубь земли, и все занятые в деле полицейские ожидают взрыва, который явит им истину. А вместо этого — вонючая граната, которая дымится в конференц-зале, в открытых офисных помещениях, своим издевательским свистом напоминая людям об их несовершенстве.

СМИ просто с цепи сорвались. Карим Акбар с каждым днем все мягче, у него все хуже получается сдерживать журналистов, но он становится все лучше как начальник полиции.

Свен Шёман. Малин никогда раньше не видела его таким усталым, как в эти дни. Зной высасывает душу из его большого тела. Лишь бы сердце выдержало, доброе сердце Свена.

Пер Сундстен. О нем трудно что бы то ни было сказать — кто он, чего хочет, что думает. «Хороший следователь должен это знать, — полагает Малин. — Если ты уверен, кто ты и чего хочешь, тогда можно прислушаться к своей интуиции».

А чего я хочу? Да какая разница.

Впрочем, нет.

Я должна это знать.

Вальдемар Экенберг ясен, как пень. Мачизм в нем доведен до абсурда. Одному Богу известно, что он наворотил за последние дни, как часто позволял цели оправдывать средства. Когда-нибудь время остановит его.

И Зак. Они работают вместе легче и естественнее, чем когда бы то ни было, без мелких споров, когда кто-то пытается предпринять самостоятельные вылазки, просто испытывают молчаливое доверие друг к другу. Похоже, Зак сдерживает свою собственную агрессивность, когда в группе Экенберг, словно стремится поддержать некий баланс между насилием и сочувствием, необходимый для того, чтобы выжать из догадок истину.

А я?

Я знаю, что делаю.

Учусь ли я чему-либо?

Одно ясно — я приближаюсь к этим девушкам очень осторожно. Если я смогу понять и почувствовать их страх, то, возможно, пойму и того, кто причинил им вред.

Парни-эмигранты.

Карин Юханнисон еще не закончила обследование вибратора.

Велика вероятность, что он тождественен тому, который использовался при совершении преступлений, — тогда все они смогут завтра взять выходной.

Лесбийская версия.

Плохой дядька в Финспонге.

Куда ведет женская любовь?

Славенка Висник. Киоски. Вода.

Вода.

Завтра — сеанс гипноза с Юсефин Давидссон. Малин позвонила Вивеке Крафурд по пути от Свеи Свенссон, сообщила, что все переносится.

— Мне кажется, я смогу что-нибудь из нее выудить, побудить ее вспомнить, — сказала разочарованная отсрочкой Вивека.

Дорожные указатели с цифрами, обозначающие дистанцию между скорбью и тоской, — сколько километров до того, как исчезнет расстояние и останется только время.

Нючёпинг, тридцать два.

Семнадцать.

Скавста.

Может, надо было взять с собой Маркуса?

Почему-то раньше эта мысль не пришла ей в голову.

Малин паркует машину, заходит в зал прибытия. Белые балки висят высоко над головой под сводом крыши, убогое помещение заполнено странными снами.

Часы на стене показывают четверть одиннадцатого.

Самолет прилетает вовремя.

Через два с половиной часа любовь снова сменит тоску и скорбь.

Малин, она скоро вернется к тебе, твоя Туве.

Мы только что побывали рядом с ними в небесах — с ней и Янне, они оба спали, утомленные долгим перелетом и впечатлениями.

Оба улыбались во сне.

Счастливые мгновения — скоро они будут и у тебя.

А мы?

Я и София. Мы парим под сводами зала прибытия, мы видим тебя, и, наверное, было бы лучше, если бы ты посвятила себя нам, а не своим родным.

Во всяком случае, мы этого хотим.

Мысли о самом себе не исчезают здесь, где мы находимся. Они просто меняются, включают в себя большее — заботу обо всех, кто есть, кто был и когда-либо будет.

Забота о себе становится заботой обо всех.

Мы с Софией здесь — одно и то же. Мы и Юсефин, и Туве, и ты сама.

Мы — все девочки и все те, кто когда-то был девочкой. И мальчиком тоже.

Тебе это кажется странным?

Я понимаю тебя, Малин. Это действительно очень необычно.

С чего тебе начать?

Начни со своих близких.

Кто же не выбрал бы любовь, если есть шанс выбирать между нею и насилием?

Ты слышишь меня, Малин?