Иэн Бэнкс - Пособник

Может, Энди решил, что тело спрятано здесь ненадежно, вернулся и убрал его; поднял его наверх, оттащил куда-нибудь и зарыл? Мы с ним никогда больше не говорили об этом дне и никогда больше не подходили к этой старой вентиляционной шахте; я не знаю, что он мог сделать потом, но всегда считал, что он, как и я, хотел бы забыть об этом, сделать вид, что ничего такого и не было.

Опровержение. Черт, иногда это и к лучшему.

— …шите еще меня? — трещит рация.

— Да? — говорит Макданн.

— Нашел.

Чтобы вытащить труп, нужно время; они должны спустить туда еще людей, сделать фотографии; обычная бодяга. Большинство из нас возвращается в дом. Не знаю даже, что и чувствовать, черт его дери. Все наконец-то закончилось, правда всплыла, люди знают, другие люди; полиция знает, это уже не наша с Энди тайна, теперь это общее. Я и в самом деле чувствую облегчение, что бы теперь ни случилось, но все же я чувствую, что предал Энди, независимо от того, что он сделал.

Тело оказалось под другой вентиляционной шахтой. Этот несчастный сукин сын, наверное, дополз туда — целую сотню метров или больше до другого пятна света; наша блестящая идея забросать тело ветками и листьями оказалась бессмысленной, и если бы за эти годы туда пришла хоть одна компания ребят с фонарями или спичками да газетами, они бы нашли труп. Полиция считает, что до того, как мы его туда сбросили, внизу шахты была груда веток и листьев; молодой полицейский, который первым спустился туда, говорит, что мужик, видимо, выбрался из-под этой груды. И все равно я не понимаю, как он не расшибся насмерть; один Господь знает, что он себе поломал, как он страдал, сколько времени ему потребовалось, чтобы доползти туда — к другому, чуть более яркому пятну света; сколько он там умирал.

Какая-то моя часть даже жалеет его, невзирая на то, что он пытался сделать, что он сделал. Кто знает, может быть, он в конце концов прикончил бы Энди, прикончил бы нас обоих, но все равно никто не заслужил такой смерти.

С другой стороны, какая-то моя часть ликует, радуется, что он так вот заплатил за содеянное, что хоть раз в мире восторжествовала справедливость и зло было наказано… и от этого мне становится грустно и тошно, потому что, видимо, именно так и чувствовал Энди все это время.

Странно находиться в Стратспелде, быть в этом старом доме и не повидать мистера и миссис Гулд. Несколько копов ушли; на усыпанной гравием площадке осталось всего десять легковушек и фургонов. Вертолет слетал заправиться, снова пострекотал в небе, но недолго, и вернулся в Глазго. Очевидно, у них были посты и патрули по всей дороге, и они обыскали территорию вокруг дома. Пустое дело.

Мы снова в доме, в библиотеке, я рассказываю инспектору из Тейсайда о том, что произошло в тот день двадцать лет назад. Макданн тоже слушает. Это оказалось не так уж болезненно, как я думал. Я просто рассказываю им все так, как оно было, начиная с того, что мы бежали в гору и чуть не уткнулись в этого типа. Я опускаю, что мы с Энди делали перед этим, и слова мужчины о всяких гадостях, которыми мы занимались. Я не могу рассказывать об этом, когда рядом Макданн, это все равно что рассказать собственному отцу. Вообще-то я никому бы не хотел рассказывать об этом, и не столько потому, что мне стыдно (говорю я сам себе), а потому, что это слишком личное; последнее, что остается только между мной и Энди, и от этого у меня такое чувство, что хоть в чем-то я все же его не предал.

Сержанта Флавеля отцепили от меня, чтобы он вел записи; теперь я прикован сам к себе — наручники надеты на оба моих запястья. Старинные, почтенные тома в кожаных переплетах в семейной библиотеке Гулдов слушают жуткую историю, которую мне приходится рассказывать с закоснелым отвращением. За окном уже темно.

— Как вы думаете, мне предъявят обвинение? — спрашиваю я двух инспекторов.

Я уже знаю, что на убийства срок давности не распространяется.

— Это не мне решать, мистер Колли, — отвечает коп из Тейсайда, собирая свои записи и магнитофон.

Уголки рта Макданна опускаются, он втягивает сквозь зубы воздух, и меня это почему-то обнадеживает.

Они заказали еду в стратспелдском «Армз» — ту самую еду, которую должны были есть гости после похорон. Несколько человек, включая меня, садятся есть в столовой. Меня приковывают к одному из лондонских громил, и каждый из нас ест только одной рукой. Я вообще-то надеялся, что к этому времени они совсем снимут с меня наручники, но они, видимо, считают, что тело в шахте само по себе еще ничего не доказывает, а Энди может быть мертв, а может быть и жив, и он (или кто-то другой) вполне мог похитить Хэлзила и Лингари, чтобы обелить меня.

В комнате появляется Макданн, я в это время гоняю вилкой по тарелке кусок пирога.

Он подходит ко мне, кивает громиле и расстегивает наручники.

— Идем, — говорит он мне, засовывая наручники в карман.

Я вытираю губы, иду за ним к двери.

— Что случилось? — спрашиваю.

— Это тебя, — говорит он, шагая через холл к телефону.

Трубка лежит на столе, а один из полицейских прилаживает к аппарату какую-то маленькую штучку вроде соски; от соски тянется провод к портативному диктофону. Полицейский нажимает кнопку записи. Макданн, прежде чем остановиться у телефона, оглядывается на меня и кивает на аппарат:

— Это Энди.

И протягивает мне трубку.

Глава одиннадцатая

Витрина

— Энди?

— Привет, Камерон.

Это его голос, любезный и сдержанный; до сих пор где-то в глубине души я еще допускал, что он мертв. Меня бросает в дрожь, и волосы на затылке поднимаются дыбом. Я прислоняюсь к стене и смотрю на Макданна, который стоит в метре от меня, скрестив на груди руки. Молодой полицейский, включивший диктофон, протягивает Макданну пару наушников, подключенных к аппарату. Макданн слушает.

Я откашливаюсь.

— Что происходит, Энди?

— Мне жаль, старина, что я втянул тебя в это, — говорит он будничным тоном, словно извиняется за необдуманное замечание или за неудачную попытку сосватать мне какую-нибудь девицу.

— Что? Жаль?

Макданн делает круговое движение рукой — мол, продолжай. Бог ты мой, опять все сначала. Они хотят, чтобы я завел с ним долгий разговор, а они бы тем временем отследили, откуда он звонит. Еще одно предательство.

— Ну да, жаль, — говорит Энди, и голос у него такой, будто он и сам удивлен, обнаружив, что ему, хоть и немного, но жаль. — Я чувствую себя немного виноватым, но вообще-то ты это заслужил. Нет, я вовсе не собирался упрятать тебя за решетку; у меня и в мыслях не было вешать все это на тебя, но… в общем, я хотел, чтобы ты немного помучился. Насколько я понимаю, они нашли ту визитку, что я оставил в лесу около дома мистера Руфуса.

— Да, нашли. Спасибо, Энди. Да, здорово. Я думал, что мы друзья.

— А мы и были друзьями, Камерон, — рассудительно говорит он. — Но ты дважды убегал.

Я издаю короткий смешок отчаяния и снова бросаю взгляд на Макданна.

— Но во второй раз я вернулся.

— Да, Камерон, — говорит он, его голос звучит ровно, — потому-то ты все еще жив.

— За это я так тебе благодарен.

— И тем не менее, Камерон, ты по-прежнему часть всего этого. Ты все же сыграл в этом свою роль. Так же, как я, как все мы. Мы все виноваты, ты так не думаешь?

— Ты это о чем? — спрашиваю я, нахмурившись. — О первородном грехе? Уж не католиком ли ты заделался?

— Нет-нет, Камерон, я считаю, что мы все рождаемся безгрешными и невинными. Мы заражаемся этим позднее. Никто не живет в безвоздушном пространстве, никому не удавалось пройти по жизни и не запачкаться. Люди уходят в монастыри, живут отшельниками, но и это всего лишь красивый способ признать свое поражение. Один вот умыл руки две тысячи лет назад — не помогло, и сегодня тоже не помогает. Мы все в чем-нибудь да замешаны, Камерон, все с чем-нибудь связаны.

Я качаю головой, смотрю на маленькое окошечко в диктофоне, где терпеливо вращаются валики с пленкой. Странно, но впечатление и в самом деле такое, будто разговариваешь с давно умершим, потому что говорит он как Энди, которого я знал когда-то. Энди деятельный, не сидящий на месте, Энди, каким он был до смерти Клер, до того, как, бросив все, стал затворником; голос, который я слышу в трубке — спокойный и невозмутимый, — принадлежит не тому человеку, с которым я разговаривал в темном, разрушающемся отеле, в нем ничего от смирения или от язвительности, замешанной на циничном отчаянии.

Макданн проявляет признаки нетерпения. Он что-то пишет в своем блокноте.

— Слушай, Энди, — говорю я, глотая слюну, во рту у меня пересохло, — я рассказал им о том мужике в лесу; они спускались по вентиляционной шахте. Они его нашли.

— Знаю, — говорит он, — я видел. — В его голосе чуть ли не сожаление. Я закрываю глаза. — По правде говоря, меня там чуть не поймали, — говорит он спокойным тоном. — Будет мне урок. Нечего нарушать свои же правила и посещать похороны собственных жертв. Хотя, с другой стороны, ведь все считали, что это мои похороны. Так ты, значит, все им рассказал? Я чувствовал, что ты в один прекрасный день расколешься. Ну что, Камерон, снял груз с плеч?