Башня из слоновой кости - Паола Барбато

типичными сицилийскими лимонами, а затем покрывать их лаком, чтобы гробы выглядели как керамические, хотя они деревянные. Конечно, он делает и классические модели, но эти эксцентричные гробы раскупают как горячие пирожки в Юго-Восточной Азии, особенно в Корее. Хотя у корейцев совсем другие стандарты захоронения. Но эксцентричные люди одинаковы на всех широтах, правда?

– Все никак не поймаю за хвост твою мысль, – заметила Мойра, одновременно стараясь не дать Беатриче украсть последнее печенье. Та ела за всех, вместе взятых, и никогда не полнела.

– Так вот, я говорила о полицейском. Когда он пришел задавать вопросы о Мариэле, я сделала ровно то, чему Мойра учила меня в «Структуре», помните? – Она подняла глаза на остальных за столом, игнорируя Джерри, будто его не существовало, и подняла палец, как школьница, подражающая учительнице. – Ты не умеешь лгать, Беатриче, а ложь в жизни нужна. Но если ложь тебе не дается, учись умалчивать. Не говорить, а недоговаривать. И должна признаться, что в этом я и правда преуспела. Так что я рассказала ему все, что хотела рассказать о Мариэле и «Структуре». Я ни разу не солгала, не сказала ни слова неправды. И умолчала обо всем остальном. В итоге он был так благодарен за сотрудничество, что не удивился, когда я сказала, что мое агентство очень хотело бы внести вклад в похороны бедного Эудженио.

Слушателям все никак не удавалось переварить «бедного Эудженио».

– Сказала, что хочу это сделать, потому что это в моих силах и потому что я хорошо знаю Мариэле – таковы мои мотивы. И это тоже правда. Сказала, что хочу помочь семье бесплатно, из уважения. И даже в этом я не солгала. И попросила разрешения. Если бы мне пришлось участвовать в похоронах под пристальным взглядом полиции, я бы нервничала, а он разрешил.

– И как, сработало? – спросила Фьямма, косясь на нее и нервно набивая рот.

– О, да. Я настоящий эксперт во всем, что касается похорон. Я распознаю настоящую любовь к умершим, уважение, боль утраты. А там, признаюсь, всего этого было очень мало – бедный Эудженио. Но я сразу заметила женщину в черном, очень сдержанную, симпатичную, которая изо всех сил старалась не заплакать. И подумала: если это не любовница, то… – Она обвела взглядом стол. – И это была она.

Мара нахмурилась.

– Значит, теперь выходит, у «бедного Эудженио» было две любовницы?

– Да, но полиция об этом не знала. Представляете, бедняжке самой пришлось идти к ним и обо всем рассказывать? И все равно они зациклились на Мариэле. Так вот я и говорю: неужели они не подумали, какой это для него был бы геморрой? Скрывать одну от другой, дарить подарки первой, но потом и второй, заниматься любовью с этой, а потом бежать к другой…

– И двадцатилетний не справится, – тихо заметила Мойра.

– А он гораздо старше. Даже на таблетках такого ритма не выдержать. – Беатриче взяла свою чашку и одним глотком допила травяной чай. – Это карточный домик. И он рухнет.

– Но тогда зачем он поселился над моей квартирой? – настойчиво спросила Мара.

Беатриче покачала головой.

– Это совершенно непонятно. Если он снова тебя навестит, спроси у него.

Завтрак закончился в тишине. Даже Джерри не сказал ни слова.

* * *

Жидкость была не прозрачная и не белая, а перламутровая. Капля образовалась медленно, набухая по мере того, как пипетку сжимали. Потом упала. За ней последовала вторая. Сахар полностью впитал их, и они исчезли. Пока собиралась третья капля, Мойра попыталась остановить Мару:

– Мара.

– Спокойно, три капли мне не повредят.

Две другие наблюдали в благоговейном молчании: Фьямма нервно теребила руки, Беатриче безмятежно улыбалась. Мара прекрасно понимала, что Мойра готова наброситься и вырвать у нее кусочек сахара, но она хотела, чтобы они увидели, чтобы поняли. Будто фокусник, она показала сахар всем трем, прежде чем положить его на язык. Закрыла рот и начала сосать. Горький яд тут же ударил по вкусовым рецепторам, и Мара позволила ему подействовать – как маленький укол или ожог. Он почти сразу исчез, смягченный сладостью сахара. Через минуту все закончилось. Мара открыла глаза, которые даже не заметила, как закрыла.

интересно, сделаю ли я так же дома, в Башне?

– Вот и все, – улыбнулась она. – Как видите, я жива, ничего не случилось.

– Ох! – Беатриче по-детски захлопала кончиками пальцев. – Это как те экспериментаторы в документальных фильмах, которые добывают змеиный яд и вводят себе по чуть-чуть, но все равно умирают, если их укусят.

Мара невольно улыбнулась.

– Почти. Только я не умираю.

– А если я попробую? – спросила Фьямма.

– Тебе станет плохо. Не смертельно, но начнет тошнить, перехватит дыхание. Скорее всего, ты почувствуешь усталость, хотя у каждого организма своя реакция. Три капли оглушают, но не убивают. По крайней мере, не в том виде, в каком я их добыла и разбавила. На эксперименты у меня ушли годы, и я всегда была подопытной, после того как… – Она замолчала, остальные поняли без слов.

– Но зачем ты продолжала… экспериментировать? – спросила Беатриче. – Ведь ты уже нашла рабочую формулу.

Две другие посмотрели на нее с укором, но Мара не возражала.

– Тогда формуле было далеко до совершенства. Я ошиблась с дозировкой и чуть не убила их.

ТЫ ДОЛЖНА БЫЛА ЕЕ СПАСТИ!

– Все, что говорят психиатры, правда. Я чувствовала себя ничтожеством, была ничтожеством и до сих пор чувствую себя ничтожеством. Пустая женщина, ошибка. Всегда так было, я всегда так себя чувствовала. Когда пытаюсь посмотреть на себя со стороны, ощущаю себя хуже всех. Хуже каждой из вас, хуже Джерри, хуже портье в отеле, хуже последнего бродяги. Это во мне с рождения, я не знаю, что значит быть достойной, хорошей, заслуживающей чего-то.

– Но в чем-то ты лучше многих. – Мойра указала на упаковку с «тремя маслами», которую Мара убирала в сумку. – Я бы сама этого не сделала и уж точно не пережила бы все эксперименты, которые ты проводила на себе.

– Нет, это не так. С базовыми знаниями токсикологии или химии любой может до этого дойти. Нужно время и терпение, а их у меня всегда было в избытке.

– Но последствия терпишь только ты! – настаивала Мойра. – За последние годы ты могла бы подсыпать «сахар» своей соцработнице, «бедному Эудженио», управдому, кому угодно, подсыпая в кофе в кафе, но ты этого не сделала.

– Потому что не любила их, – безыскусно ответила Мара. – Лука, Андреа и Клара… Только так я могла стать к ним ближе. Я не умею любить иначе. Если люблю – я отравляю, а потом лечу.