Сезон комет - Валентина Вадимовна Назарова
– Иззи? Это вы? – Наконец я нашла в себе силы заговорить.
Вместо ответа она только улыбнулась. А потом, отхлебнув чай, начала рассказывать:
– Мы познакомились осенью девяносто восьмого года. Фрэнки увидел меня в окно паба. Он сидел внутри, а я стояла снаружи, ждала подругу, которая вечно опаздывала. Он постучал в стекло, я обернулась. И через минуту он уже возник рядом. Предложил мне сигарету. Я не курила, по крайней мере, не курила постоянно, но приняла ее – просто чтобы сперва дотронуться до его пальцев, а затем почувствовать тепло его ладоней на своей руке, когда он будет закрывать огонек зажигалки от ветра. Моя подруга так и не появилась. Я прождала ее до одиннадцати. Бар закрывался, а его гостиница находилась совсем рядом…
Он приехал в Бирмингем на лекцию Кэролин Кэссиди. Я пошла туда вместе с ним. Знаете это чувство, когда знакомишься с кем-то и сразу хочешь остаться в жизни этого человека надолго? Я заставила себя полюбить все, что любил он. Стала той девушкой, которую он всегда хотел видеть рядом, – дикой сердцем героиней романа, написанного умершим от цирроза печени битником. Он переехал в Бирмингем, снял квартиру возле университета, и мы валялись в кровати по утрам, бесконечно оттягивая момент, когда мне нужно было вставать и идти на занятия. Я училась на медсестру, всего в своей жизни добиваясь самостоятельно – без богатых родителей или наследства. Люди от меня постоянно чего-то хотели, строили на меня какие-то планы: посиди с детьми сестры, отвези в больницу тетю, дай денег взаймы. А он не требовал от меня ничего. Желал лишь быть рядом. Тогда мне казалось, что это лучший жизненный сценарий – когда столь блестящему юноше достаточно просто находиться возле меня. Моя успеваемость покатилась вниз. То, что казалось важным, перестало иметь значение.
Мы были вместе уже три месяца, когда из Америки пришли новости о смерти его отца. Они не поддерживали близких отношений – да что там, вообще не общались, папаша только отправлял деньги матери Фрэнсиса, и этим его участие в жизни сына исчерпывалось. Деньги эти обеспечили дорогое и бессмысленное образование Фрэнки и поддержали его амбиции стать писателем. Мать его умерла, когда ему исполнилось восемнадцать. После смерти отца он остался в этом мире один – в двадцать четыре года. Без друзей, без родных. У него была только я. А еще дом на краю обрыва и небольшое состояние, завещанное отцом.
Мы вылетели в Штаты 1 августа 1999 года. До этого я никогда не была за границей. И, увидев Нью-Йорк, буквально сошла с ума. Перестала спать. В моей голове не умещалось осознание, как такой город может существовать параллельно с моей маленькой жизнью. Мне казалось, что мир за нашими спинами исчезал, как только пропадал из поля нашего зрения. Фрэнсис снял номер в отеле «Челси» – именно там Джек Керуак написал «В дороге». Фрэнки пробовал писать, сидя в той самой комнате. Он снова и снова начинал печатать на машинке слова, но они никак не связывались в предложения. Он будто выполнял домашнюю работу: раз выбрал стезю писателя и сказал об этом вслух, то изволь писать каждый день, пока не закончишь. За три недели, что мы провели там, он сочинил свой первый роман. О Бирмингеме, о новом доме, завещанном отцом, о нашей жизни вперемешку с его фантазиями и драматизациями. Даже я, человек далекий от литературы и изящного слога, моментально, с первых же страниц, поняла, что проза его сухая и мертворожденная, лишенная бьющегося сердца – в отличие от книг Керуака, которые он читал мне вслух перед сном.
Он знал об этом и о том, что я врала, когда говорила, будто влюблена в его тексты. Это расстраивало его. Он не спал и бродил ночами по комнате, выглядывал за занавеску, бормотал что-то и напивался каждый вечер. Я боялась, что однажды, пока я сплю, он просто выйдет в окно. И тут мне в голову пришла одна идея. Я сказала ему: «Фрэнки, ты должен увидеть то, что видели Нил и Джек, ты должен прожить эту дорогу. Это пойдет тебе на пользу и, возможно, даже вдохновит на книгу». Сперва он посмеялся над моими словами, назвав идею глупостью и фанатизмом, но потом дорога стала сниться ему: лента шоссе, олдсмобиль, жара, пыль, равнины, поля, горы, влажные бесконечные ночи Луизианы, пустая даль Техаса, жар Нью-Мексико, звезды над Аризоной… Мы купили машину у старого русского иммигранта из Джерси – мне посоветовал его парень с ресепшена в нашем отеле. Фрэнсис хотел что-то получше, но потом подумал, что это должна быть машина вроде тех, на которых ездили Нил и Джек. Выбор пал на «Импалу». Она обошлась ему в пятьсот долларов. Этот черт, старый коммунист, обманул его: автомобиль был дребезжащим куском дерьма, который немерено жрал бензин – иногда мне казалось, что он просто вытекает на дорогу, пока мы едем, и если кто-то кинет спичку, то мы взлетим на воздух.
Вначале это походило на настоящее приключение. Мы искали на картах места, описанные в романе Керуака, и находили их в реальной жизни. Бензоколонки, дайнеры, зоны отдыха для грузовиков. Фрэнки был одержим Джеком почти так же, как и кометой, появления которой ожидали в конце августа. Он верил в грядущий апокалипсис. Проза Керуака и сама его личность стали частью идентичности Фрэнсиса. Иногда мне казалось, что Керуак путешествовал с нами, что это в его глаза мой парень заглядывал через зеркало заднего вида, его голос слушал, засыпая на скрипучих мотельных кроватях. Его лицо он хотел рассмотреть среди звезд в небе над Аризоной.
Первую трещину в наших отношениях я заметила, когда мы добрались до Луизианы. Фрэнсис увидел дом Уильяма Берроуза среди малоэтажных трущоб на подтопленном берегу Миссисипи, и глаза его вспыхнули. Он рассказал мне, сколько дней там провел Джек. Зачитал отрывок из книги по памяти, почти не заглядывая в текст. А для меня это был просто дом в унылом безрадостном районе. Жизнь битников к этому моменту казалась мне печальной и пустой. Творчество, созданное ценой собственной жизни, в котором каждая страница – минус один вдох. Дорога, у которой нет пункта назначения. Видимо, Фрэнсис прочел это в моем взгляде. В Техасе мы остановились только на одну ночевку. Он гнал и гнал. А по ночам, когда я засыпала, доставал свой блокнот и что-то писал в нем, хмурясь и тяжело вздыхая.
В Тусоне я уговорила его заехать в центр города. Я жаждала окунуться в людской водоворот после того, как столько дней дышала одним воздухом с призраками. Мы остановились в отеле «Конгресс». Я пыталась заинтересовать его историями о Джоне Диллинджере, но Фрэнки сказал, что любить преступников – вульгарно. Я осталась в баре, он ушел спать.
– Той ночью вы встретили Джеймса? – спросила я.
– Той ночью я страшно напилась. А Джеймса мы встретили на следующий день, на заправке возле Оракл Пойнт. Вы там уже были, как я понимаю.
– Да, я нашла ее. Фрэнсис, я разгадала ваш код. – Я гордо посмотрела на него.
– Кажется, не до конца, – вздохнул он.
– Дай ей минуту… – Иззи накрыла его ладонь своей.
– Постойте, но если вы встретились только на той заправке, то что Джеймс делал в Тусоне? Я видела его на фотографии. Он ночевал там в ту же ночь, что и вы…
– Подождите, – прервала она. – Сейчас мы дойдем до этого. Не сбивайте меня. Когда мы увидели Джеймса, Фрэнки и я даже не обсуждали это, все стало понятно само собой: он едет вместе с нами.
Представьте себе молодого человека, вся жизнь которого – как роман битника. Я еще не знала о нем ничего, но уже многое видела в его глазах. Они были прозрачно-голубые, ирландские. Чем-то похожие на глаза Фрэнки, но намного более живые.
Там, где во Фрэнсисе таились мрачность и вера в конец света и в дьявола, в Джиме плескались бесконечная радость, веселье, любовь к жизни. Эдакий дар
