Лилит. Неуловимая звезда Сен-Жермена - Артур Гедеон
– Говорю, заткнись.
– И вообще – расслабься. Кстати, вон впереди и предпоследний этаж. Сейчас отдохнем, посидим на диванчике, может, там в буфетике еще и вискарик остался от прежней доставки. Сделаем по глоточку.
– Хрен нам, а не вискарик. Предыдущие ходоки, мелкие бесы, все выжрали, я в этом уверен.
– Вот и поглядим.
– Оптимист.
Они вышли наконец на широкую площадку, от которой вверх шла точно такая же каменная лестница. Поставили фонарь на дежурный столик; второй, которого первый назвал Злыднем, упал на старый облезлый кожаный диван.
– Ну что там, есть?
Болтун забрался в буфет, звякнула посуда.
– А вот и есть на два-три глотка! Только посуда заляпанная, – он вытащил два бокала и стал рассматривать их на тусклый свет фонаря. – Измызгали губами черти. – И сам рассмеялся своей шутке, которая прозвучала так убедительно. – Не побрезгуем?
– Мы внизу ничем не брезговали, так чего тут привередничать? – спросил Злыдень. – Наливай.
На дне графина еще остался напиток, его Болтун и разлил по бокалам. Протянул брату бокал и тоже повалился на диван, только с другого конца.
– Благодарю, – вымолвил Злыдень.
– Чин-чин, – поднял свой бокал Болтун.
– Будем, – чуть подняв свой, отозвался его брат.
Они выпили и поморщились.
– Пойло, – процедил Злыдень.
– Пойдет, – подхватил Болтун. – А помнишь, как мы с тобой рулили? Ты начальник одной фирмы, я – другой, целой химфабрики. Баблос, тачки, девки, все было! Власть была. Пока кой-кому не захотелось превратить их мир в наш ад. А чего его превращать? Он и так ад. Только другой. Припудренный сахарком. А все то же, как мы и любим: человек человеку волк. Бабло рулит всем. Разврат, обжорство, хошь изысканное, хошь тупое, курорты для хозяев мира сего, алкоголь рекой, безнаказанность. Хочешь кровушки напиться – выйди вечерком на улицу, хватай первого и тащи в подворотню. Пей – не хочу!
– Душу не трави.
– Все равно никто никого не найдет. Даже искать не будет. Чем не ад? И чего добился Бог с этими мозговитыми обезьянами? – Он уже мелко смеялся, поглядывая на брата. – Да ничего! Пусть бы так все и оставалось. Так нет, на тебе: сделаем еще хуже. А это неправильно. Во всем должна быть золотая середина. Даже в абсолютном скотстве она должна быть.
– Филосо`ф, – сделав ударение на последней «о», покачал головой Злыдень и наконец-то улыбнулся, правда, криво и зло. – Матушка наша, монстрица, бывало, качала тебя и сама улыбалась. Ты ей так жизнерадостно лыбился! А я ей рожи корчил. Одну страшнее другой. Так она мне сказала как-то: удавлю гада, уймись лучше. Я испугался, кстати.
– Убили ее архангелы, – заметил Болтун.
– Ага. Живьем спалили. Отомстить бы им.
– Да-а, хотелось бы. Да руки у нас коротки.
– Месть разной может быть, – цедя вискарик, заметил Злыдень. – До иного человечка, что посильнее, у тебя рука не дотянется, верно? Но можно и по-другому все решить. Идешь ты мимо его дома, когда стемнеет, подходишь к забору. А там пес его тявкает. А ты ему хорошую такую отбивную – хоп через забор. А в отбивной – цианид. Проснется твой враг поутру, а его песик любимый и дорогой околел у самой двери. В муках и ужасе. Вот так можно все устроить.
– Да, так можно, – согласился Болтун.
– Хозяйка наша, видать, именно так и решила поступить.
– А мы ей в помощь.
Они посмотрели друг на друга и оба недобро и беззвучно рассмеялись. Затем потянулись друг к другу и звонко чокнулись бокалами с остатками вискарика. Опрокинули его, облизнулись. Болтун прихватил бокалы и вернул их на место, в старинный буфет.
Взял со стола масляный фонарь.
– Ну что, пошли, Злыдень? А то еще придем позже нее – нехорошо будет. Разозлим хозяйку.
– Пошли, браток, пошли. Злить ее не стоит. Осилим еще одну лесенку.
– Нет, ну черти, как можно было самим сломать лифт, а? Я понимаю – гнев Господень. Когда на тебя, аки коршун, Мишка сверху бросается, и Гаврюшка сбоку. Тут любой лифт сорвется – и вниз бомбой. Но чтобы самим? Мелкий пошел бес и глупый. Мы с тобой – раритет. Классика.
– Да, – согласился Болтун, – мы с тобой дорогого стоим.
И они, осторожно поглядывая в черную дыру, где внизу застрял лифт из преисподней, потопали по каменной лестнице вверх, как и прежде, держась стены.
Далеко наверху их ждала еще одна площадка. Но тут уже они, едва добредя, решили отдышаться как следует. Устали карабкаться из глубин ада. Болтун вновь поставил масляный фонарь, на этот раз на табуретку. Жаль только, в этой комнате не было буфета, а стало быть, негде было спрятаться и емкости со спиртным. Тут и дивана не имелось. Оба повалились на садовую скамейку и дышали и дышали, пока Болтун, присмотревшись, не сказал:
– Смотри-ка, а дверь-то приоткрыта.
На этой площадке была одна-единственная дверь, и она и впрямь оказалась приоткрыта на пару пальцев.
– Ну что, сразу или подождем? – спросил Болтун.
– Пошли, – махнул рукой Злыдень.
– Ну пошли, братец.
Они тяжело поднялись со скамейки. Болтун прихватил фонарь. Братья осторожно подошли к двери, Злыдень взялся за ручку и нежно потянул ее на себя. Болтун вошел первый, держа фонарь впереди себя.
– Ух ты! – вскликнул он. – Вот это да-а! Злыдень, это ж музей!
За ним вошел и его брат. Даже та часть обстановки, которую они осветили, повергла их в приятный шок. Тут и впрямь все было как в музее или во дворце. Диваны, кресла, буфеты, зеркала, мраморные скульптуры, лепнина, большой круглый стол с венскими стульями по кругу, шахматный столик с доской, гобелены на стенах, и все изящное, вычурное, в назойливом и ласковом для глаз стиле рококо. Красотища!
– Закройте за собой дверь, балбесы, – услышали они.
И при первом звуке этого голоса вздрогнули так, словно через обоих пропустили ток.
– Да, хозяйка! – поспешно выпалил Болтун.
Злыдень, вошедший последним, поспешно закрыл дверь, и так крепко, что щелкнул английский замок. И теперь они оказались в полутемной старинной богатой зале и оглядывались по сторонам, пытаясь разглядеть свою хозяйку.
– Да здесь я, тупицы.
И когда они наконец-то увидели темный женский силуэт в кресле, над их головами вспыхнуло солнце! Оба зажмурились и сжались. Они никогда не знали, чего ждать от нее. А потом боязливо открыли глаза. Нет, это было не солнце, а просто огромная люстра перевернутым айсбергом свисала к ним с высокого расписного потолка. И вся эта комната заиграла цветами, золотом и серебром, зеркалами, самоцветами, перламутром, инкрустацией.
– Здравствуй, госпожа, – первым поклонился Болтун.
– Здравствуй, Лилит, – одновременно с
