Новобранцы холодной войны - Ирина Владимировна Дегтярева

class="p1">Скованные временными рамками, всё делали быстро. А по соглашению между Секо и Мансуром не стали заключать брачный договор. Мансур, испытывающий нехватку денежных средств, не выплатил жене махр, ограничился лишь скромным подарком. Секо сказал, что вернутся к разговору о махре в лучшие для Мансура времена. Торжественность свадьбы заключалась только в присутствии имама, хотя обойтись можно было и двумя свидетелями.

Зарегистрировали брак и в местной мэрии по настоянию Секо. Оказалось, что у Кинне имеется французское гражданство. Правда, понадобилось собрать ворох документов, но она потому и прилетела в Марсель раньше, чтобы уладить все формальности.

Мансуру не понравилась идея такой регистрации — следы оставлять не хотелось. Он прилетел со своим паспортом на имя Мансура Булута. Впрочем, и он, и Кинне не с подлинными документами — регистрация в принципе липовая. Но Секо так решил. Мансур подумал, что хитрый курд вынашивает какие-то планы насчет него и Кинне. Уж, во всяком случае, не допустит, чтобы сестра оказалась на базе курдов в горах Ирака.

— Свадьбу лучше было бы отпраздновать в горах Кандиль, среди своих, — закинула удочку Кинне, когда вышли из мэрии, но удостоилась от брата такого свирепого взгляда из-под черных густых бровей, что сразу сникла и задвинулась за плечо Мансура. Он теперь ее муж, и ему распоряжаться, где ей быть. Но взгляд Секо красноречиво говорил, что он будет решать и за Мансура, и за сестру.

Кинне полезнее в Стамбуле, в том обществе, где она вращается волею судьбы и благодаря профессии. Поэтому Мансур промолчал.

Ни белого платья у Кинне, ни у него костюма — повседневные брюки, рубашка и ветровка… Дождь за окном ресторана, где посидели втроем. У Секо беспрерывно названивал телефон с местной сим-картой, которую тот купил вчера. Он уходил из-за стола поговорить.

Оставшись наедине, Мансур и Кинне испытывали неловкость. Симпатия никуда не делась, но чувство, что сегодняшнее мероприятие это скорее служебная необходимость, тяготило, не оставляло ни того, ни другую, несмотря на то что они еще не обсуждали изменения статуса Кинне.

Однако Мансур, со слов Авдаляна, знал о ее вербовке, тот успел ему шепнуть, прежде чем увидел на тропинке долговязую фигуру Секо. А уж ей тем более сообщили о Мансуре, когда Кинне (а она обязана была известить о предстоящей поездке и тем более свадьбе) связывалась с Центром перед отъездом из Стамбула. Могли оставить на усмотрение Мансура, стоит ли ее информировать, достаточно ли он ей доверяет. Но по-видимому, генерал Александров счел нужным посвятить ее хотя бы частично в тайну. Она наверняка знает только о принадлежности Мансура к разведке и не знает деталей. Может предполагать, что он тоже агент, и не догадывается ни о том, что он офицер нелегальной разведки, ни о сути его заданий. Тут Мансур будет сам прикидывать, во что стоит ее посвящать, а о чем лучше промолчать.

Они оставили Секо в ресторане, а сами пошли прогуляться. Дождь стих, солнце отражалось в асфальте и развесило гирлянды ослепительных капель своего отражения снизу на перекладинах перил ограждения набережной.

— Жизнь преподносит сюрпризы? — спросила Кинне, шедшая рядом, касаясь рукава ветровки Мансура.

— Надеюсь, приятные?

— Неожиданные, — уклонилась она от прямого ответа. — Тебе там тяжело? — Кинне сменила тему, видимо, предпочитая не обсуждать то, что уже свершилось. — Ты осунулся. Похудел.

— Все идет как и должно. Сыграла роль твоя рекомендация. Секо сказал, что мы пробудем здесь дня три. Не больше. Он опасается где-то останавливаться подолгу. У него несколько встреч. Ты ведь теперь при делах?

— Как видно, твоими стараниями, — кивнула она.

Он попытался уловить в ее тоне укор или радость, но тон звучал нейтрально.

— Какие у тебя отношения с братом? Ты могла бы аккуратно разузнать, что за мероприятие он готовит? Насколько я понял, речь идет о сирийских курдах. С кем они собираются вести переговоры? Что ты смеешься?

— Неужели ты считаешь, он мне что-нибудь скажет? Я для него девчонка с косичками. — Кинне расстегнула заколку, и собранные в пучок волосы рассыпались по плечам.

— У тебя волосы, какие были у моей матери, — с тоской сказал Мансур. — Красиво.

— Я слышала, что она трагически погибла…

Мансур отвернулся, не желая обсуждать эту тему. Она не стала настаивать и тревожить его. С удивлением отметила про себя, что не чувствует разницу в возрасте. Он словно бы старше. Между бровей у него пролегли две параллельные морщинки, лицо приобрело особую смуглость, какая бывает у людей, живущих в горах, тем более в иракских горах.

Ей стало жалко Мансура, так же, как она жалела брата, несущего на себе невидимый остальным груз ответственности за весь свой народ. Кто-то из курдов живет во Франции, кто-то в Германии или Швеции, в других странах Европы и Штатов. Они ведут самый обычный образ жизни, не задумываясь ни о каком независимом и свободном Курдистане. У них устроена жизнь, они говорят на языках тех стран, где обрели свой новый дом. И только около двадцати тысяч бойцов обитают в горах — в пещерах, домиках бывших ферм, в блиндажах под землей, отказываются от уюта, сытой безопасной жизни ради, возможно, эфемерной идеи. Но в этом, может, и заключается соль бытия — бороться каждый день за мечту, за справедливость и истину. Для этого требуется полная самоотдача и самоотрешенность.

Она видела еще в Стамбуле, что Мансуру свойственна самоотдача в достижении цели, но теперь Кинне понимала, что это связанно не с идеями Оджалана. Он решает совершенно другие задачи, хотя курдское движение РПК ему по душе. Мансур его понимает и отчасти принимает.

На набережных пахло морем и рыбой, особенно ближе к Старому порту, где рыбаки ее продавали. Мансур с Кинне бродили по городу долго, к отелю вернулись уже к ужину, обсудив по дороге в том числе и про аргентинца, о котором, как выяснилось, Кинне знала гораздо больше Мансура.

Среди ночи она вдруг разбудила его. В полумраке номера он увидел красный огонек, сигнализирующий, что входная дверь заперта. Колыхалась длинная, до пола, штора, из приоткрытого французского окна тянуло морской ночной свежестью и немного соляркой с вышедших в море рыбацких лодок. Пахло виноградом, которым была наполнена ваза на тумбочке. Белела ночная рубашка Кинне, стоящей около него.

— Что ты? — испуганно спросил Мансур и машинально пошарил в поисках пистолета рядом с подушкой, там, где он держал его обычно на базе РПК.

— Я вспомнила. Совсем недавно у американцев я познакомилась с журналистом. Он болгарин, скользкий такой тип, глаза злые, а сам заискивающий, хотя и пытается делать вид, что из себя что-то