Новобранцы холодной войны - Ирина Владимировна Дегтярева

в международный аэропорт. У его ног стояла спортивная сумка с немногочисленными вещами. Сидел он в резиновых шлепках на босу ногу, все еще не переобувшись в кроссовки, стоящие тут же, около сумки, отдыхая перед долгой дорогой, курил. Вдруг с тропинки к нему шагнул Авдалян собственной персоной.

— Ты один? — негромко спросил он, оглядываясь.

— Один.

Мансур быстро вынул пистолет из кобуры, выщелкнул три патрона, четвертый отдал Авдаляну, тот сунул его в карман, а вместо него отдал Мансуру другой. И только после этого вздохнул с облегчением, уселся на пластиковый стул. Теперь он никуда не торопился.

— Мне надо встретиться с Секо, еле-еле удалось организовать визит сюда и встречу с ним. Центр забросал меня просьбами выйти с тобой на связь. Волнуются. К тому же для тебя информация. А как к тебе добраться, когда на эту базу не для всех пропуск доступен!

— Сейчас уезжаем с Секо в Эрбиль, оттуда во Францию, в Марсель. Будет моя свадьба с сестрой Секо. — Он смущенно потер затылок. Но Авдалян слушал молча, невозмутимо, никак не реагировал. — Пока меня держат тут практически безвылазно. Первый раз уеду из лагеря. Вроде бы и доверяют, но не слишком.

— Будь осторожен с Секо, он очень изощренный и хитрый, жестокий, — предупредил вдруг Авдалян. — Будет прикидываться другом-братом, но не перестанет проверять до последнего, пока не убедится, что просеял тебя основательно сквозь сито.

По стеклопластиковой зеленой крыше навеса над террасой забарабанил дождь.

— Можем не услышать, как он подойдет, — предостерег Мансур.

И они перешли на обсуждение общекурдских проблем. Про огороды, что у кого растет, где куры, а где бараны, как часто удается поесть мясо, а не только лишь одну взрывоопасную фасоль, горох и финики. Про то, что турки наверняка вынашивают планы на очередную военную операцию, сговариваясь с иракскими курдами из ДПК.

На тропинке, в самом деле, бесшумно возник Секо в дождевике, накинутом на голову и плечи. Он тут же удалился в дом с Авдаляном, а Мансур, прислушиваясь к глухим голосам внутри помещения, стал натягивать кроссовки.

Через полчаса Авдалян ушел под дождь, подняв в прощальном жесте руку, даже не обернувшись. Мансур уже успел просмотреть сообщение из Центра по поводу аргентинца и пытался понять, каким боком это относится к нему и его делам. Он догадывался, что информация, скорее, носила ознакомительный характер, чем конкретный намек.

— Что за русский батальон? — спросил Мансур у Секо, когда они уже сидели на заднем сиденье джипа с затемненными стеклами и качались на ухабах проселочной дороги. Тут около лагеря совсем бездорожье. — Этот парень с такой гордостью сказал, что из русского батальона. Как будто я должен знать, что это за штука!

— Из бывших республик Советского Союза этнические курды объединились в батальон. Все знают русский язык, отсюда и название. — Секо закрыл глаза, он был не расположен разговаривать, озабоченный своими делами.

В Эрбиле приехали сперва на конспиративную квартиру РПК, но Секо не удовлетворился тем, как они по очереди, убедившись, что их никто не видит, зашли в квартиру. Уже вечером он потребовал выйти из дома, долго бродить порознь по ночным улицам незнакомого города, а затем прийти в другую квартиру, как видно еще более законспирированную или снятую только-только, возможно, для приезда Секо. Он не последнее лицо в курдской иерархии, для него особые условия, но и угроза его жизни экстремальная всегда и везде за пределами баз РПК. Да и в лагере снаряд с турецкого самолета или беспилотник могут прилететь довольно метко и адресно. Находиться рядом с Секо большой риск.

Мансур, когда таскался по городу, ностальгировал, вспоминая, как сдавал зачет по уходу от слежки в Москве. В какой-то момент подумал, что вот сейчас он легко может поехать не на конспиративную квартиру, а в другое место, там получить документы и уже через два часа вылететь пусть и в Париж, но не под надзором Секо. Оттуда в Турцию, там обзавестись еще одними документами и вылететь домой. Забыть все это, как страшный сон. Никто не осудит. Серьезную работу не поручат, посадят бумажки перебирать, в лучшем случае, обеспечивать деятельность более серьезных и ответственных, чем он, разведчиков.

Посмаковав эту мысль, он прошел от цитадели до большого крытого арочного старого рынка, напомнившего ему стамбульский базар. Там покрутился с часик. Перебрал с десяток полупрозрачных платков, примерил пару пиджаков, осмотрел целую батарею медных кувшинов, приценился к доскам и гвоздям, благо его багдадский диалект не обращал на себя внимания местных. Купил для невесты серебряные кольцо и браслет. На большее денег у него не хватило. А покупая кольцо, сравнил его с подаренным ему Кинне, которое сам носил на мизинце. Отмахнулся от пары назойливых нищих и мальчишек-попрошаек, посидел в кафе и даже постригся, вспомнив с усмешкой, что отец тоже работал в цирюльне, только в Багдаде. Стричь и брить отец умел здорово, даже опасной бритвой, причем из стрижки мог организовать целое представление, чтобы клиент не заскучал. В восточных парикмахерских посетитель не задремлет в кресле, он приходит как на светский прием, узнаёт здесь все новости района, все про политику и так далее.

Мансур и сам едва не затерялся в дебрях кайсари [22], одурманенный ароматами мыла, масел, специй, кожи, сластей и кофе. Предполагаемый хвост и подавно не смог бы удержаться за ним так долго.

Секо уже дожидался его в квартире, демонстративно взглянул на часы, намекая, что Мансур ходил слишком долго. Сумки они оставили еще на прежней явке, но их каким-то образом доставили им сюда. Они лежали в коридоре.

— Нам через два часа выезжать в аэропорт.

— Купил Кинне подарок, — пробормотал Мансур, достав из кармана коробочку и запоздало подумав, что не стоило испытывать терпение Секо, так долго блуждая по городу.

В огромном международном аэропорту Эрбиля бело-зеленые самолеты иракских авиалиний в свете прожекторов словно парили над взлетной полосой, горы темнели вдалеке. Уже потеплело, начало апреля принесло жару за двадцать пять, хотя вечера еще оставались прохладными. Мансур предвкушал хоть какую-то смену обстановки и чувствовал себя относительно свободным, несмотря на высокую фигуру Секо, торчащую неотступно рядом.

Марсель встретил их дождем. Периодически задувал довольно холодный мистраль. В гостинице, где остановились, неистребимо пахло морем. Первой, кого Мансур увидел, оказалась Кинне, сидевшая в вестибюле с журналом в руках. С Секо сдержанно приобнялась, а на Мансура глянула мельком, кивнула и ушла к себе в номер.

Невесту он увидел снова только на следующий день во время никаха в мечети. Имам пригласил в качестве свидетелей двух негров из числа прихожан.