Башня из слоновой кости - Паола Барбато

– Хочешь диплом криминалиста? Получите-распишитесь, ты самая умная, идем, черт возьми!

– Здесь был кто-то, пока он умирал. Кто-то пнул телефон и смотрел, как он умирает.

Мойра закрыла глаза, собирая остатки терпения.

– Но это была не ты. Ты была наверху, спала со мной.

Мара на миг задумалась, потом кивнула. И они наконец вышли.

* * *

Машина была вроде того же «танка», на котором они ездили утром. Мойра быстро освоилась.

– Большие машины не так уж отличаются от сельхозтехники. Сейчас заведем этого зверя и покатим по дороге, ничего сверхъестественного.

Мара молчала.

– Итак, следуем указателям на Рим. Они нас найдут. Если это машина Джерри, наверняка в нее встроен GPS, вроде тех, по которым ищут авто на больших парковках.

Молчание.

– Слушай, не знаю, что ты собиралась делать с тем беднягой в отеле, хотела постоять рядом и помолиться или что, но Фьямма дала нам две минуты, а мы потратили минимум двадцать и только-только сели в машину.

– Но она не перезвонила.

– Еще бы, она там с адмиралом Нельсоном, который велит не болтать по телефону! Он наверняка знает наизусть все теории заговоров.

– И все равно они нас найдут, да?

– Да, найдут.

– Или нет, – бросила Мара.

Мойра промолчала из осторожности. Она догадалась, что у подруги есть козырь, и не хотела давать ей возможность его отыграть.

– Или ты можешь высадить меня сейчас, – все равно выстрелила Мара.

– В этой глуши? Даже не думай.

– Нет, на трассе. Съедешь на первом повороте, оставишь меня на заправке, на виду, чтобы все знали, что я там, и поезжай. Я позвоню в полицию и сдамся.

– Ага, как же иначе.

– Ты хочешь умереть?

– Я не умру, Мара. Не начинай.

– Ты. Или Фьямма. Или Мария Грация, или, может, Беатриче, бедняжка. Почему нет? Два человека уже мертвы из-за меня.

– Соглашусь только с первой частью: два человека мертвы. Знаешь, Мариэле, люди умирают даже без твоего участия.

– Нет, Мойра, ты ошибаешься. Сначала я не понимала, но ты всегда была права: они составили идеальный план. Они снимают квартиру для мужчины, может, по договору пользования, потому что знают, что этажом ниже живет отравительница. Когда приходит время, они его убивают, и она единственная, кто может это обнаружить, потому что они оставляют открытым кран, а больше в доме никого нет. Нормальный человек вызвал бы «скорую», полицию, кричал бы, выбежал на улицу. Но не она. Не я. Я ничего этого не делаю. Я сбегаю. А раз я сбегаю, они должны меня преследовать и устроить что-то еще, пока полиция не выяснит, например, что в той квартире нет моих отпечатков. Что означало бы: либо я была любовницей с манией уничтожения следов, либо это не я. Поэтому они идут за мной и убивают еще. Гардеробщицу, портье… и чем дольше я бегу, тем больше людей умирает. Сегодня похоронили беднягу Пироцци, и если бы я осталась дома, это были бы единственные похороны. Меня бы посадили, и все бы закончилось.

– То есть теперь ты хочешь, чтобы тебя посадили, а убийцы остались на свободе?

– Ну, может, из тюрьмы я докажу свою невиновность и помогу их поймать.

– В Италии? В наши дни?

– Да. Как ни странно, я верю в справедливость.

– И, по-твоему, это справедливо – запереть тебя за одно, нет, за три убийства, которых ты не совершала?

Мара наклонилась к лобовому стеклу, чтобы лучше ее было лучше видно.

– Я могу распознать запах своего яда в рвоте человека, мертвого двенадцать, тринадцать часов назад. Скажешь, я не монстр?

– Я говорю, что ты не убийца. Напомни, сколько людей ты убила?

Мойра отвела взгляд от дороги и впилась в Мару пристальным взглядом.

– Я тебя обставлю – сто к нулю, милая.

На первом же съезде они свернули на трассу в сторону Рима.

25 октября 2024 года

Саманта Ольястра осталась за стенами церкви вместе с остальной толпой. Ей хотелось хотя бы приблизиться, увидеть гроб, но когда подъехал катафалк и гроб подняли, чтобы внести по ступеням храма, она увидела за частоколом из голов лишь огромный венок, возложенный сверху. Кто-то сказал, что гроб черный. Черный. Эудженио был бы категорически против, он бы потребовал белый гроб, как для молодых. Ведь он и чувствовал себя молодым. Что-то подступило к горлу, и она подавила рыдание. Слезы она выплакала дома, явилась сюда без лишней капли жидкости, чтобы не устраивать сцен, ведь о скандале теперь уже не могло быть и речи. И все же, когда из динамиков раздался голос священника, она достала платок.

– Мы собрались здесь, чтобы проститься с нашим братом Эудженио, которого слишком рано и без всякой жалости отнимает у нас земля…

Это было уже слишком. Прижав платок к губам, она снова заплакала, едва заметно, беззвучно. Кто-то из толпы шагнул вперед и встал рядом. Саманта молилась, чтобы снова не посыпались насмешки вроде тех, которые звучали до прибытия похоронного кортежа: «Да ладно, нечего из него святого лепить». «Его прикончила любовница, а не грабитель». «Вся эта пышность, церковь в центре, цветы от властей – только чтобы отмыть его репутацию». Они не знали его, повторяли лишь то, что писали газеты, просто слухи – Эудженио им был безразличен.

– Возьмите вот этот платок, хлопковый, – раздался нежнейший голос справа.

Рука в перчатке протянула ей большой мужской платок. Саманта никогда бы не взяла его, если бы передала его не женщина и если бы ее бумажный платок не превратился в кашу.

– Спасибо, – всхлипнула она.

– На похороны я теперь ношу только тканевые, они лучше поддерживают, даже морально, – улыбнулась женщина. Потом вдруг наклонилась и коснулась ее щеки поцелуем. – Держитесь, – добавила она.

Саманта внимательно посмотрела на нее. Она была молодой, не старше тридцати, и очень красивой. Детали одежды, элегантность, безупречный макияж выдавали достаток. А уверенность в обращении говорила о том, что она знала, кто перед ней. Это напугало Саманту. Полиция обещала максимальную конфиденциальность, но она боялась, что, как и в многих других случаях, все будет иначе. Женщина словно почувствовала ее настроение и сразу положила нежную руку ей на спину.

– Не бойтесь. У меня особое чутье на такие вещи. Вы пришли раньше других, чуть ли не самая первая, но не расписались в книге соболезнований. Значит, для вас это важно, но вы не хотите, чтобы кто-то узнал. И я не думаю, что дело в репутации, в том, что писали о синьоре Пироцци. Напротив, мне кажется, ваша сдержанность связана именно с образом