Пионерская клятва на крови - Эльвира Владимировна Смелик

выпялился? – впервые за все время сипло проговорил Мотя. – Считаешь, что я чмо позорное? Что я тебя не достоин?

Паша молчал. А что тут скажешь? Да и отвлекаться он не хотел. Потому как прекрасно помнил, что увидел, открыв глаза. И теперь внимательно следил за каждым движением Моти, особенно за той рукой, которая по-прежнему сжимала нож.

От мыслей, что могло случиться, если бы вовремя не проснулся, сразу начинало жечь в голове и груди – до горячего пота, проступавшего вдоль спины, и чуть ли не до паники.

– Даже разговаривать не хочешь? – обиженно проныл Мотя и вдруг жестко вывел: – Ну и правильно! Что с таким разговаривать? Тварь! Слабак! – рассмеялся громко. – Получай! – Но не кинулся на Пашу.

Мотя вообще имел в виду не его. Себя!

Он с размаху полоснул ножом по своему локтю, потом по щеке. Кто-то испуганно вскрикнул, сорвался с места, выбежал из палаты в холл.

– Моть, ты совсем? – ошалело выдохнул Серый.

– Получай! – яростно прорычал Мотя, резанул себя по животу, потом ткнул в ногу. Кровь текла, капала на пол. – Получай, ссыкло!

Корнев подкрался со спины, прыгнул на Мотю сзади, обхватив за шею. Серый кинулся ему на помощь, вооружившись подушкой. И тут в палату ворвался Коля, не замешкавшись ни на секунду, метнулся к ним, ловко перехватил вооруженную ножом руку, стиснув изо всех сил запястье, резко заломил назад.

Мотя вскрикнул, разжал пальцы, нож упал с глухим ударом. Коля ногой отпихнул его в сторону, а потом вместе с Лёшкой они повалили на пол и самого Мотю. Тут и Паша опомнился, одним прыжком оказался рядом и тоже обрушился сверху, стараясь поймать вторую Мотину руку, а Серый вцепился в ногу Моти. И тот зло зарычал, забился, задергался, размазывая по полу собственную кровь.

– Лёха! – сдавленно выдохнул Коля, но тому и объяснять не пришлось.

– Понял! – откликнулся он, вскочил и пулей вылетел из палаты.

Правда, в дверях чуть не врезался в Людмилу Леонидовну.

– Корнев, что там у вас? – воскликнула она, попыталась поймать Лёшку, но тот вывернулся, бросил на бегу:

– Я в медпункт за врачом.

И воспитательница больше не стала его задерживать, сама скорее кинулась в спальню мальчиков и сразу услышала:

– Паша, подбери нож!

Всплеснула руками.

– Николай, что тут у вас происходит?

Вожатый, сидящий верхом на извивающемся Моте и крепко держа его заломленные назад руки, оглянулся, бросил торопливо:

– Да всё уже под контролем.

– Ну да, конечно, – нервно возразила Людмила Леонидовна. – Оно и видно. – Отыскала взглядом Пашу. – Елизаров! Ты хоть объясни. Какой нож?

– Обычный, складной, – откликнулся тот, – Мотя… Матвеев порезал себя, – упустив первую часть произошедшего.

– Го-осподи, – пробормотала воспитательница, машинально прижав ладони к груди. – Этого еще не хватало.

– Но мы у него нож отобрали, – продолжил Паша. – А Корнев за врачихой побежал.

Людмила Леонидовна подошла поближе, но только убедилась, что ничем тут помочь не в состоянии. Мотю и так уже держали несколько человек, а что еще делать – непонятно.

Он по-прежнему пытался вырваться, просил отпустить, угрожал, ругался, иногда просто по-звериному завывал или шипел, хотя уже не настолько яростно, как раньше. Может, выдохся, может, ослаб, а может, смирился, собирался сдаться, просто пока не контролировал себя.

Воспитательница обвела взглядом палату, строго распорядилась:

– Все остальные остаются на местах. Чтобы никто никуда ни шагу. И никаких криков. – Потом добавила тише и спокойнее, перейдя на шепот: – А я пойду девочек проведаю. Пока тоже не повскакивали.

В палате девочек царили мир и спокойствие – по крайней мере на первый взгляд, – многие действительно крепко спали, невзирая на шум за стеной. Но стоило Людмиле Леонидовне войти, тут же приподнялась Оля Корзун.

– А что там, у мальчишек, происходит?

– Ничего особенного, – хоть и по-прежнему шепотом, но как можно убедительней заверила воспитательница. – Опять разодрались.

– Во придурки! Им что, делать больше нечего ночью?

– Поверь, мне не менее удивительно, – устало вздохнула Людмила Леонидовна. – Но можешь спать дальше и не беспокоиться.

– Да я бы не беспокоилась, – высказала Оля, – но тут Малеева тоже с ума сходит.

– Ничего она не сходит, – возразила Галя Яковлева, усаживаясь в кровати. – Подумаешь, во сне разговаривает. А ты, Корзун, иногда храпишь и слюни пускаешь, и никто ведь не считает, что ты больная.

Только не хватало, чтобы еще и девочки подрались.

– Оля! Галя! – с упреком выдохнула Людмила Леонидовна, чуть ли не на цыпочках продвигаясь в противоположный конец палаты.

Только после слов Корзун она обратила внимание, что Инга Малеева и правда не лежала, а тоже сидела, завернувшись в одеяло, подпирая голову руками, чуть заметно покачивалась из стороны в сторону и совсем тихо бормотала почти без пауз на одной ноте. Слов не разобрать, они будто слились одно с другим в бесконечную нить из звуков и слогов. И глаза вроде бы закрыты.

Выглядело странно, но не страшно. Людмила Леонидовна даже не стала Ингу трогать, для начала присела на краешек Галиной кровати.

– И что, такое уже не в первый раз?

– Ну, было уже однажды, – честно выложила Яковлева. – Правда, тогда она не сидела, а лежала. Просто ей снилось что-то.

– Ага, – не удержалась Оля, ехидно сказала: – Сначала лежала, теперь сидит, а потом ходить начнет. Вот так проснешься ночью, а над тобой Малеева бормочет. А потом будешь всю жизнь от страха заикаться. Может, она лунатик?

– А ты тогда кто? УО[12]? – не осталась в долгу Галя, и Людмиле Леонидовне опять пришлось на них шикнуть:

– Девочки, да сколько можно? Хватит уже ссориться. – Затем она снова обратилась к Гале: – И чем все закончилось?

– Я ее разбудила, – опять охотно поделилась та, не видя ничего особенного. – Она проснулась. А потом мы опять спать легли. И все. Не вставала она и никуда во сне не ходила. – И под конец рассудительно сказала: – В жизни всякое бывает. А Инга тут, возможно, вообще самая нормальная. Из всех.

Оля опять не сдержалась, хмыкнула, но говорить ничего не стала.

– Ясно, – кивнула Людмила Леонидовна, привстала, протянула руку к Малеевой, тронула за плечо, затем аккуратно тряхнула: – Инга! Инга, проснись! – Та поначалу никак не отреагировала, так и продолжала бормотать и покачиваться, и воспитательница наклонилась к ней ближе, позвала чуть громче: – Малеева! Инга!

На этот раз сработало. Инга замолчала, замерла, потом мотнула головой, будто избавляясь от наваждения, вскинула голову:

– А? – увидела перед собой Людмилу Леонидовну, не сразу, но узнала, воззрилась удивленно.

…А в палате мальчиков тем временем уже появилась приведенная Лёшкой Надежда Михайловна. Она прилично запыхалась, потому что тоже почти бежала всю дорогу, встревоженная его объяснениями, а особой