Сезон комет - Валентина Вадимовна Назарова
– Ты о чем?
Я обвела рукой помещение.
– Есть такой термин в психологии – аннулирование. Когда человек испытывает сильное чувство вины за какой-то поступок или событие в своем прошлом и начинает делать вещи, которые как бы волшебным образом заглаживают тот самый грех. Я читала, что крайние проявления добродетели очень часто связаны именно с виной. У меня подруга была в Питере, спасавшая котов. Она винила себя за то, что свалила заботу о сыне с генетическим заболеванием на свою мать. Она не могла вылечить его – это было невозможно и причиняло слишком много боли. Но зато помогала котам – вызволяла замурованных из подвалов, оплачивала стерилизацию. Так она спасала себя от боли и вины.
– Типа того, чем занимаемся сейчас мы?
Он молча смотрел на меня. А я – на него. И ни один из нас не заметил, как позади медленно открылась дверь. Я повернулась на звук взведенного курка и тут же подняла руки.
Передо мной стояла девушка в рваных джинсовых шортах и футболке с эмблемой фермы. В руках она держала обрез. На ее шее на тоненькой веревочке висел кусочек черного обсидиана, «слеза апачей» – как называли этот камень колонисты. Кулон, принадлежавший Луизе. Он был на ней той ночью, когда ее видели в последний раз.
Глава 7
Мотель «Фламинго»
Фрэнсиса Харта всегда влекла тьма. Он говорит об этом в романе, описывая свое прошлое. Именно во тьму, а вовсе не на берег океана, дорога ведет его героя. Он ищет самую черную ночь, которую только может найти, – чтобы, стоя в этом всепоглощающем мраке, наблюдать за единственным источником света. Он пишет о комете, но на самом деле – о незнакомце, которого встретил в пути. Когда-то я думала, что этот незнакомец – он сам, но чем ближе мы подходили к конечной точке маршрута, тем с большей уверенностью я могла сказать: он путешествовал не один.
Когда мы перенесли ее в комнату мотеля (номер семь), она еще дышала. Ласково, будто ребенка, Джеймс опустил ее на застеленную розовым покрывалом кровать. Разложил ее длинные, влажные от крови волосы вокруг головы так, что она стала походить на Горгону. Она ничего не говорила – наверное, в тот момент уже физически не могла говорить. Она не вырывалась, все желание бороться ушло из нее еще на крыше. Если когда-то в ней была хоть капля этого желания. Там, на трассе, когда мы встретили Джеймса, когда посмотрели ему в глаза и услышали звук его голоса, мы оба с ней поняли, чего хотели на самом деле. Я хотел стать им, а она – умереть от его рук. Она всегда хотела умереть, поэтому и согласилась поехать со мной в пустыню. Поэтому и любила блюзы об убийцах. Поэтому уходила ночью одна.
Без света уличных фонарей все вокруг выглядело черным, кроме белков ее глаз и тех кусочков ее кожи, которые не перепачкались в песке и крови.
Джеймс лег рядом с ней. Я видел, как в последний раз переплелись их пальцы, как она вздохнула от его прикосновения. Я лег с другой стороны, тоже взял ее за руку.
За окном поднялся ветер. На одиноком мескитовом дереве в центре внутреннего двора скрипели веревки самодельных качелей. К рассвету, когда мы будем уже очень далеко отсюда, Иззи найдут здесь спящей. Но это потом. А сейчас есть только тьма.
Я думала об этой тьме, когда вглядывалась в свое отражение в черном обсидиане, который болтался на шее у девицы с обрезом в руках.
– Только не нервничайтe. Вот мои руки. Я не вооружена, – произнесла я медленно и четко, как мантру.
– Выворачивай карманы, мразь! – зарычала незнакомка.
– Это недоразумение.
– Карманы, я сказала!
Я повиновалась.
– А это что тут у нас? – Она взяла мой нож и ловким движением выдвинула лезвие. – Да, таким никого не зарежешь, максимум кровь пустить можно. Но все равно – пришла сюда с оружием. И врешь. Что у тебя там еще?
– Телефон.
– Положи на пол передо мной. Аккуратно. Аккуратно! Давай дальше.
Я не спорила.
– Мы просто хотели поговорить с Максом. Мы стучали. Калитка была не заперта.
– Кто – мы? Ты о себе во множественном числе? Или притащила кого-то?
Я огляделась – Ростик исчез. Неужели он успел сбежать?
Во дворе истошно лаяли собаки. Тем временем девушка приказала мне лечь на пол и достала свой телефон.
– Макс, я собак кормила, потом пришла, а здесь баба какая-то, говорит, хотела с тобой поговорить. Вломилась в трейлер, все тут раскидала. Макс, мать твою, что это за баба? Твоя бывшая, что ли? Ты совсем охренел, да? Она же старая!
По щекам ее катились слезы. В этот момент было особенно очевидно, насколько она юная – не старше восемнадцати. Незнакомка со злостью отбросила телефон в сторону и переложила обрез из одной руки в другую – таким будничным, привычным ей жестом, что я впервые за все это время испугалась.
– Ну, что ты пялишься?
В этот момент я заметила за ее спиной движение. В дальнем углу трейлера, за занавеской, которую я приняла за драпировку, скрывающую от глаз уродливую часть стены, кто-то прятался. Ростик! Наши глаза встретились только на мгновение, но каким-то образом я сразу поняла, что должна делать. Фрэнсис писал об этой странной безмолвной связи, возникающей между людьми, которые долго находятся вместе в дороге.
– Красивое ожерелье. Что это за камень? Агат? – осведомилась я.
– Без понятия. Это подарок.
– От Макса?
– Заткнись! Не произноси его имя, а то я прострелю тебе голову, поняла!
Капельки ее слюны долетели до моего лица – настолько близко она стояла. Дуло обреза смотрело мне в глаза своим пульсирующим черным зрачком. Она снова набирала номер.
– Макс, ну почему ты опять не берешь трубку!
Она заметалась по кругу с телефоном в руке.
Ростик, двигаясь бесшумно, одним броском пересек комнату и оказался за ее спиной. В тусклом свете лампочки в его руке блеснул какой-то предмет. Он замахнулся на девушку сзади, но она, очевидно, инстинктивно почувствовав его присутствие, шагнула в сторону, резко развернулась и воткнула обрез ему в живот. Удар пришелся по касательной. Раздался выстрел. С потолка посыпались осколки стекла. На несколько мгновений я потеряла ориентацию в пространстве. Кто-то схватил меня за руку.
– Бежим, – прошептал мне в ухо голос Ростика.
Я чувствовала рядом собак, они лаяли, надрывая пасти, бились о металл. Пока мы бежали эти двадцать или тридцать шагов, которые отделяли трейлер от ворот, я ждала, что они настигнут нас, вцепятся в глотки. Но нас никто не тронул. Очевидно, после кормления девушка Макса развела их по клеткам.
Запрыгнув в машину и выскочив на шоссе, мы оба вдруг начали смеяться. Нервный хохот накатывал на нас волнами, из глаз у нас полились слезы.
– Она же в порядке? Ты не убил ее? – спросила я, когда ко мне вернулась способность нормально дышать.
– Это она нас чуть не убила! – кашляя, отозвался Ростик. – Но кто бы знал, что нас спасет кола, которую я от жадности решил допить залпом во время завтрака! – Он снова зашелся смехом.
– Фух, ладно. Пора успокоиться. – Я похлопала его по плечу.
– Да уж. – Он промокнул рукавом слезы. – Куда поедем?
– Я думаю, надо нанести визит старому шерифу. Такер – так, кажется, его фамилия. Это он расследовал исчезновение Луизы. И если кто-то сможет помочь нам докопаться до истины, то только он.
Шериф Такер жил на выселках. Его дом был последним в ряду одинаковых вилл на улочке, выгнутой в форме цифры пять. Все они стояли заброшенные, кроме одной. Ростик пояснил, что это эхо экономического кризиса 2008 года: многие тогда потеряли свои дома. Пустующими и гниющими остались целые кварталы, иногда даже поселки, расположенные рядом с разорившимися производствами, работники которых попали под массовые сокращения. Я оглядывала мертвую выжженную траву на лужайках, битые стекла в окнах и заколоченные двери и вспоминала бездомных на улицах Сан-Франциско, спящих посреди тротуаров, – через них
