Сезон комет - Валентина Вадимовна Назарова
Один доминирует и властвует, а второй обожает и подчиняется. Первый планирует, выбирает, придумывает способ, а второй выполняет то, что ему велят. Впрочем, роль убийцы не всегда достается сильному. Иногда он лишь катализатор, который, чувствуя темное нутро своего попутчика, пробуждает его и освобождает. Вкладывает в руки нож.
Иззи переспала с Джеймсом на вторую ночь.
Где-то на пересечении старой трассы 66 с дорогой, которая идет из земель апачей через каменный лес в сторону резерваций Навахо. Мы поужинали разварившейся пастой в соусе альфредо в ресторане, где вместо скатертей столы были застелены клеенками, – его нам посоветовал администратор дешевого мотеля на обочине. За соседней дверью находился бар с громкой музыкой и плохим пивом. Такой мы прежде видели только в кино. Иззи напилась, быстро и сильно, как всегда это умела. Но в этот раз она не танцевала. Капельки конденсата с бокала падали на ее ключицы и стекали под футболку. Ее грязные босые ступни под столом ерзали по его джинсам. Джеймс смотрел на нее почти с умилением, позволяя ей желать себя.
В ту ночь в душной прокуренной комнате мотеля «Рамада» я хотел обернуться им.
Я был с Иззи сотни раз, возможно, тысячу, но в его руках она становилась другой. В его глазах и я становился другим. Он обладал странной властью над нами обоими, но только в Иззи она пробуждала вульгарное и низменное, а во мне – что-то величественное и темное, чего я не замечал в себе раньше, но что всегда мечтал иметь.
В ту ночь, когда Иззи уже спала, раскинувшись поверх смятых простыней, Джеймс рассказал мне о месте, откуда, по его мнению, лучше всего будет видно комету. Мы решили отправиться туда.
К северу от федеральной дороги, разделяющей земли индейцев на две половины, раскинулась безымянная долина, утопленная между плоскими скалами с обрезанными верхушками. «Мезы», – так называют их местные. Там, как объяснил Джеймс, людей нет на много миль вокруг. Только полузаброшенный мотель, в котором работает его старый друг. Тьма будет самой полной и кромешной – настолько первобытной, что, когда последний краешек пыльного аризонского солнца спрячется за горизонтом, проснутся гремучие змеи и зацветет тысячелетним цветом креозотовый куст, который старше всего живого на земле.
Пока я читала эти строки, Вера нахмурилась и замерла. Она перевела взгляд с Ростика на меня, а потом – в окно, на закатное небо и плоскоголовые мезы на горизонте, черные, как пасть хищника. Все трое, мы думали об одном и том же: неужели мы наконец нашли ее? Первым молчание нарушил Ростик:
– Вы знаете, где это?
– Может быть, – голос Веры прозвучал тихо и глухо. – Но мне нужно больше деталей.
Я перелистала страницы в поисках описания сцены убийства. Когда я принялась читать, мой голос дрожал. Шериф снова смотрела в окно. Ее глаза, большие, зеленовато-карие – как осень на моей родине, – наполнились слезами. Она подняла ладонь, прося меня остановиться.
– Можете показать это место на карте? – с надеждой спросила я.
Вера поморщилась, как от боли.
– Я никогда не видела его своими глазами, но слышала о нем от старого шерифа, моего предшественника. Когда-то на этом участке накрыли банду наркотрафикеров, они там устроили перевалочный пункт. Собственно, благодаря организованной преступности этот мотель и существовал посреди пустыни, вдали от больших шоссе и туристических маршрутов. Через резервации проходят дороги картелей, у них свои законы. Но мы работали вместе с их полицией. Мне нужно спросить у Джесси точную локацию.
– Что за Джесси? – вклинился Ростик.
Вера энергично одним пальцем писала кому-то сообщение.
– Старый шериф, Джесси Такер, – пояснила она, не поднимая головы. – Мой наставник. – Она подняла глаза и оглядела нас, будто видела впервые. – Выдвигаемся на рассвете. Туда часов шесть пути.
– А что будет там? Когда мы приедем? – осторожно спросила я.
– Не знаю, – отрезала Вера. – Честно. Я не уверена даже в том, что это место существует до сих пор.
– Значит, завтра.
Мы с Ростиком переглянулись. В его глазах я прочла детский восторг. Интересно, сумел ли он рассмотреть в моих ужас?
– Да, выспитесь хорошенько. – Вера решительным шагом направилась к двери. – Встречаемся здесь в пять тридцать.
– Бли-и-ин… – прошептал Ростик у нее за спиной.
– Ты можешь не ехать. Даже лучше, чтобы ты не ехал, это может быть опасно.
– И не думай! – Он прыснул со смеху.
– Если вы проедете немного вперед по шоссе, то найдете мотель, – сказала Вера, когда мы вышли из ее кабинета. – Ничего роскошного, но, по крайней мере, двери номеров запираются изнутри.
Мы следовали за ней по коридору.
– Вера, простите, я хотела задать еще один вопрос… – Я нагнала шерифа у самого выхода. – У Луизы был гвоздик в языке?
Остановившись, она нахмурилась и склонила голову набок. Жаль, я не вспомнила в тот момент подробности из документалки, просмотренной однажды ночью на «Нетфликсе», – о языке тела. В какую сторону косятся, когда врут, а в какую – когда копаются в старых воспоминаниях, в которые давно не приходилось заглядывать.
– Вы же видели ее фотографию. В одних только ушах – штук девять дырок. Она прокалывала их сама. А потом давала зарасти. У нее были странные отношения с болью. Так что, вполне возможно, в ту неделю и в языке сережку носила.
В свете лампы над головой лицо Веры выглядело уставшим и осунувшимся, даже золотистый закатный свет не сглаживал резкие линии морщин, прочертивших лоб. Я невольно поморщилась, представив, как тонкая, почти прозрачная Луиза, стоя перед запотевшим зеркалом в ванной, взяла себя за язык и проколола его толстой иглой, прокаленной на газовой горелке в кухне трейлера.
– Кстати, о фотографиях. – Я попыталась осторожно развить тему. – Посмотрите. Качество ужасное, это скриншот из видео. Но я видела этот снимок собственными глазами. Фрэнсис хранил его на своем чердаке вместе с женскими вещами.
– Вы позволите?
Я протянула ей телефон. Вера прищурилась.
– Как это приблизить?
– Вот так. – Между нами вклинился Ростик.
Шериф долго смотрела на фото. Приближала, отдаляла, крутила туда-сюда.
Наконец заговорила:
– Значит, она не умерла той ночью, когда мы виделись в последний раз. Она поехала с ним… Правда, есть одна странность на этом снимке… Распущенные волосы. Лу никогда не распускала их, кажется, это было связано с каким-то обычаем.
Вера вернула мне телефон, но так и осталась стоять, глядя через стеклянную дверь на закатное небо поверх низких крыш Перлита.
– Она провела с ним по крайней мере ночь и еще целый день пути. Мне кажется, многое могло измениться, – тихим голосом пояснила я. – Он имеет такое свойство, знаете, менять человека, пробуждать в нем что-то.
Мы расстались у дверей участка. На улице уже почти совсем стемнело. Сумерек в этих широтах не бывает – это я уже поняла. Воздух гудел от жара, поднимающегося от раскалившегося за день асфальта. Даже весной тут почти нечем дышать, и я не могла представить, каково же здесь в августе.
Вера направилась к парковке служебных машин. Мы с Ростиком – к покрытому коркой пыли «Форду», который я бросила на боковой улочке возле отделения полиции. Пока мы шли, Ростик фантазировал о скором ужине. Это заставило меня улыбнуться: молодость в нем не способны побороть ни скорбь, ни шок, ни усталость от долгого дня и бесконечной дороги.
Дернув за ручку водительской двери, я не заметила, что она не заперта, отвлеченная болтовней с Ростиком. Когда же открыла дверь, в свете загоревшейся лампочки на потолке увидела, что с приборной панели на меня пялятся два глаза. Желтые, широко распахнутые, с огромными черными зрачками, в которых отразилось мое искаженное от ужаса лицо. Высунутый лиловый язык свисал из пасти, с него на пол медленно падали тяжелые капли крови.
– Да уж, кто-то нам тут не рад, – прошептал Ростик, увидев находку.
– Это койот? – зачем-то спросила я. Будто это могло что-то объяснить.
– Понятия не имею. – Как завороженный, Ростик рассматривал убитое животное.
– Пойду позову шерифа, если она еще не уехала.
Вера надела перчатки и убрала голову койота в пластиковый пакет с логотипом супермаркета. По ее мнению, тот, кто
