Пустая комната №10 - Серафина Нова Гласс

– Нам надо волноваться не о копах, – говорит он, я встаю и начинаю расхаживать по офису, задрав голову к потолку, чтобы успокоиться и уложить в голове то, о чем он толкует.

– Не понимаю, что все это значит. Вот, смотри…

Я хватаю сумку Эдди и начинаю высыпать его вещи на пыльный кофейный столик.

– Он же дальнобойщик, тут карты, порнуха и «Ред булл»… – бормочу я как безумная, но резко останавливаюсь.

Мы оба замираем, увидев, что на самом деле на стол падает пакет, набитый маленькими перемотанными скотчем мешочками с белым порошком и три пачки стодолларовых банкнот, стянутых резинкой.

– Господи, господи, господи… – в ужасе мямлю я. Встаю, потом сажусь и опять встаю, подхожу к креслу, пытаясь дышать. – Надо вызвать копов, прямо сейчас.

– Черт, – говорит Каллум. – Он ведь работал не один, сама знаешь. И что будет, когда твое лицо появится во всех новостях? Поверь, я не меньше тебя хочу позвонить копам и выбраться отсюда, но давай хоть минуту подумаем.

Я громко выдыхаю, беру открытое пиво и залпом выпиваю.

– Блин, блин, блин. – Я пытаюсь взять себя в руки. – Откуда ты знаешь, кто он? Как ты мог это узнать?

– От Анны.

– От Анны? Жены из двести третьей?

– Кто-то сказал ей, что видел, как он… Вроде как убрал кого-то.

– Убрал кого-то? Типа кто-то видел, как Эдди убил человека?

– Ага, и она сказала, что причина была менее веской, чем унижение, которому я его подверг на глазах у всех у бассейна, и мне стоит быть настороже.

– Но ты искал его в интернете. А там ведь не напишут, что он из картеля. Так что ты нашел, почему решил, что он так опасен? Что у тебя есть, кроме слухов?

Прежде чем он успевает ответить, я слышу стук в дверь офиса. Лицо Каллума становится белым как полотно, никто из нас не двигается с места.

– Касс? – зовет тонкий голосок. – Это Синатра. Пришел за «Хэппи милом».

Я хватаюсь за сердце, сажусь напротив двери и гляжу в затылок Эдди. По его бледной шее течет струйка крови. Я представляю, как входит малыш Фрэнк и видит это, и к горлу подступает рвота.

– Твою мать! – шепчу я.

– Кто такой Синатра? – одними губами спрашивает Каллум, а я лишь качаю головой.

Он пригибается в полумраке за диваном, и мы оба неподвижно застываем.

– Касс? Я согласен на филе-о-фиш, или что еще вам придет в голову. Если вы забыли, ничего страшного.

По моему лицу катятся слезы, я прижимаю руку к груди, заставляя себя молчать.

– Ну ладно, жаль. Пока, – пищит голосок, и я слышу шаги по бетонной дорожке, а когда звук пропадает, падаю на колени.

Каким-то образом рыдания сменяются оцепенением, а потом раскаленной яростью.

– Он мертв, – шепчет Каллум.

– Что?

– Эдди Бакко.

– Правда? Да пошел ты.

Я вскакиваю. Плевать мне на гипотетическую опасность, когда есть реальная. Может, Эдди и связан с бандитами, которые отрежут мне голову. Но это еще неизвестно. А если я сейчас же не вызову копов, то совершенно точно попаду в тюрьму.

Каллум вытаскивает из кучи на кофейном столике бумажник Эдди и протягивает мне.

– Я в том смысле, что Эдди Бакко умер два года назад, его убили. Тогда кто он?

13

Анна

Не могу дышать, не могу думать. Я просто еду по двухполосному пустынному шоссе, пока не наступают сумерки, и останавливаюсь в баре в соседнем городке. Мне хотелось бы поехать к родителям, но я две недели после смерти Генри провела у них в гостевой комнате в позе эмбриона и не могу заставить себя вернуться или даже сказать про это. Единственный человек, который мне нужен, – это Генри. Именно с ним мне хотелось бы об этом поговорить, но, даже если бы он был рядом, это стало бы невозможно, потому что именно он меня предал.

Я сижу в дальнем углу бара «Свалка». Здесь пахнет несвежим пивом и мочой. Несколько пьяных парней в ковбойских сапогах сидят за барной стойкой, скрючившись над своими стаканами, музыкальный автомат играет Джорджа Стрейта, конкурируя с бейсбольным матчем по телевизору. Все кругом – лишь белый шум и одиночество. Я заказываю пиво и смотрю на дневник, лежащий на облупленном столе с виниловым покрытием. И снова открываю его дрожащими руками.

Некоторое время Генри писал почти каждый день, а потом перешел на пару раз в неделю. Записи начинаются год назад – еще до того, как он устроил студию в «Платанах». Я читаю первую:

Я просто чудовище. Как я могу испытывать такие сильные чувства к кому-либо, кроме жены, моей невероятной жены? Я знаю, мне лучше отойти от нее подальше и вести себя как подобает… особенно ради Анны. Но я никогда прежде так не любил и даже не знал, что такое возможно. Звучит ужасно.

Он был поэтом и художником и всегда говорил, что вести дневник – значит уделять время себе и показывать, чего хочешь от жизни, поэтому наличие записей меня не удивило. Хотя я всегда предполагала, что он пишет о своих идеях, целях и маршрутах путешествий. Иногда он так и делал, писал о том, что мы увидим в такой-то стране, когда отправимся в путешествие. Он говорил, что и я должна вести дневник – хотя бы просто перечислять то, за что благодарна жизни, поскольку научно доказано – это способствует здоровью, счастью и так далее.

В самых смелых предположениях я не ожидала найти вот это. Мы полностью доверяли друг другу. Были лучшими друзьями. Конечно, последняя пара лет выдалась нелегкой, мы начали меняться и отдаляться друг от друга, но я была уверена, что это временно.

Продолжаю читать дальше.

Никто не может представить нас вместе. Никто не поймет. Так нельзя, я знаю, знаю, знаю. Сколько бы раз я ни рисовал ее, снова и снова, может быть, в сотый раз, я не могу насытиться. Я покрываю свою студию мазками ее тела, и тоска по ней вызывает эйфорию и боль одновременно, а потом приходит стыд. Я не имею права так поступать.

Закрываю тетрадь и заказываю двойную порцию виски. На мгновение кажется, что я заору, зарыдаю и начну вырывать страницы, но я этого не делаю. Просто цепенею. Слишком много навалилось всего сразу, и потрясение вызывает всплеск адреналина и волны тошноты. А потом возникает множество сложных вопросов.

Неужели я такая дура, что ни о чем не догадалась? И вся моя жизнь состоит из лжи? Я знаю, Генри хороший