Пустая комната №10 - Серафина Нова Гласс

– Вы курите? – спрашивает Бэбс.

Моника качает головой и снова смотрит на меня, подняв брови.

Бэбс перегибается через перила, и ее кашель почему-то переходит в смех. Она жестикулирует рукой с сигаретой.

– Малыш Кевин снова накакал в бассейн.

Мы смотрим вниз и видим, как беременная Кристал пытается выловить дерьмо крошечным сачком для бабочек и одновременно кричит Тиффани и Амбер, чтобы вылезали из бассейна, но те радостно пытаются прыгнуть бомбочкой прямо на плавающую кучку.

– У них будет конъюнктивит, – говорит Бэбс.

Моника таращит глаза, приложив руку к груди.

– Вы здесь недавно? – спрашивает Бэбс. – Меня зовут дядя Фестер. Добро пожаловать.

Она протягиват руку, но Моника бормочет «простите», пятится, пока не натыкается на дверь моей квартиры, и проскальзывает внутрь.

– Это не новый жилец, – объясняю я, – просто ко мне зашла подруга.

Прежде чем я успеваю последовать за Моникой, Бэбс спрашивает:

– Вы предупредили Каллума насчет Эдди? Я его сегодня не видела. Просто к слову.

– Предупредила, да, – отвечаю я и иду к своей двери.

– Вы не будете допивать? – спрашивает она, подбирая мой наполовину пустой стакан с коктейлем.

– Все ваше. А я убегаю.

За то короткое время, что я здесь, странности этого места почти начали казаться нормальными. Но теперь я вижу, как Моника смотрит на все свежим взглядом, и снова задаюсь вопросом: может быть, лучше уехать отсюда? Просто раздать все его вещи. Отдать картины, позвонить в Армию спасения, чтобы забрали остальное, и сесть на ближайший самолет до какого-нибудь пляжа. До куда угодно.

Это очень заманчиво, но, глядя на груду коробок, в которых поместилась вся его жизнь, я не могу этого сделать. Я всегда буду жалеть, что не попыталась разобраться, не постаралась понять, что случилось с моим милым Генри. И в голову приходит страшная мысль. А вдруг я не смогу уехать из города? Похоже, меня считают подозреваемой. А если так будет продолжаться годами и это окончательно разрушит мне жизнь?

Я докопаюсь до истины, черт возьми. Между страницами всех этих книг, фотографиями и рисунками должны быть ответы.

– Что ты делаешь? – спрашиваю я Монику, которая открывает и закрывает шкафчики на кухне.

– Ищу выпивку. Это место требует водки, а не шампанского. Какого хрена?!

На кухне всего четыре шкафчика, так что мини-бар Генри она обнаруживает очень быстро. Она моет покрытый слоем пыли бокал для мартини, хотя я не могу представить, чтобы Генри его купил, не то что использовал, и наливает джин и просроченный клюквенно-апельсиновый сок. Потом садится на табурет, потягивая коктейль, и снова рассматривает квартиру.

– Здесь еще остался лоразепам Генри? Я приняла бы таблетку. Как ты можешь тут жить?

Я перестаю рыться в коробке, которую взяла в руки, и смотрю на Монику. Откуда она узнала, что у Генри есть лоразепам? Это кажется странным, но, вероятно, есть простое объяснение.

– Я могла бы тебе помочь, – говорит она.

– Помочь?

– Проверить вместе с тобой коробки. Можем заказать еду с доставкой у «Джованни», а выпивки тут достаточно, так почему бы и нет. Мне только нужны какие-нибудь треники. Это же «Диор».

Она проводит руками по белым брюкам.

Я размышляю. Она не знает, что искать. Да я и сама не знаю. Уж точно не записку с признанием от убийцы, подписанную и заверенную нотариусом. Я пойму, что это то самое, когда увижу, но от помощи Моники хуже не будет. Она считает, что я просто рассортировываю все по кучкам – что отдать, а что оставить. Вообще-то, было бы даже неплохо. Какая радость заниматься этим в одиночку?

Мы заказываем сырную пиццу и смешиваем мартини, а у Моники хватает ума включить нейтральную телепередачу для фона – детективный сериал, который не вызовет у меня спонтанных рыданий, в отличие от большинства песен. Мы садимся на пол, начинаем отрывать хрустящий скотч и рыться в бесконечном хаосе. В основном там старые учебники, художественные принадлежности и холсты без рам, сложенные в аккуратные стопки, с пупырчатой пленкой между ними. Я упаковываю все это барахло обратно в те же коробки, рисую на них крестик и ставлю перед кухонным столом. Через пару часов Моника уже лежит на полу, копаясь в телефоне, да и я утомилась. Что, черт возьми, я вообще ищу?

Внимание привлекают несколько картин на другой стороне комнаты, я подхожу к ним и вытаскиваю портрет Моники.

– О, он всегда мне нравился, – говорю я, касаясь шершавой поверхности и вспоминая, как Генри рисовал Монику на вечеринке у озера, где было еще несколько пар, знакомых нам по церкви.

– Бог ты мой! Только глянь, какая я была жирная. Как будто проглотила рождественского гуся.

– Ты была беременна.

– И тем не менее.

На портрете она в голубом сарафане, улыбается, положив руку на живот, и смотрит на сверкающую воду.

– А мне нравится, – говорю я, садясь на краешек дивана, и вскрываю несколько больших коробок.

Ничего, кроме тряпья и кистей.

– Это тебе надо сохранить, его любимые, – говорит Моника, протягивая мне стопку старых грампластинок.

Я беру их и просматриваю. Нэт Кинг Коул, Дин Мартин, Гленн Миллер. От ее слов мои щеки становятся горячими и красными. Если бы это были его любимые песни, я бы это знала. А ей откуда знать? Генри ставил их только на званых ужинах, потому что так выглядел утонченным ценителем. Как это понимать?

– В особенности Дин Мартин, верно? Генри готовил дрянную пасту и пел You’re Nobody Till Somebody Loves You в деревянную ложку вместо микрофона. – Она смеется и напевает, а потом резко останавливается. – Прости. Боже, не могу представить, как же это тяжело. Черт. Прости.

Что происходит?

Откуда она это знает? Я видела, как Генри поет Дина Мартина в деревянную ложку, когда готовит ужин, но она? Какая-то бессмыслица. Хотя, возможно, я просто теряю голову от всего происходящего и не могу вспомнить. Он мог делать так десяток раз, когда я разливала напитки для гостей на террасе. Я веду себя нелепо. Начинаю бредить. Надо взять себя в руки.

– Это… Да, надо их сохранить.

Я кладу пластинки аккуратной стопкой на диван и отпиваю мартини. Следует сделать перерыв.

Моника рассеянно трясет над полом старую книгу в кожаном переплете (как мы делали весь день) в поисках спрятанных фотографий, а потом переворачивает ее и перелистывает несколько страниц. И тут я вижу, как ее лицо вдруг вытягивается. Она закрывает книгу и смотрит на обложку, затем снова открывает и быстро запихивает в стоящую рядом коробку.

– В чем дело? – рявкаю я.

– А что? – Моника делает чудовищную попытку притвориться, будто ничего такого не увидела. – Блин.

– И? – Я подхожу к ней, и