Крыси-мыси. История о похищенных жизнях - Елена Клишина

Свёрток положил в пакет. «Ну и куда?» – мысленно он обратился к бабке. «Пущай он сам тебя куда надо потянет». Ну пущай. Он пошёл к полосатым палаткам – полосы белые и синие, и ещё изредка бордовые палатки без полос, пакет качался в руке. В какой-то момент показалось, что он стал тяжелее и закачался быстрее – словно руку саму вело в нужную сторону. Тянуло к обувным рядам. Был уже почти конец октября, торговцы вывалили на прилавки зимние сапоги и ботинки. Ну хоть не про трусы женские спрашивать. Он пошёл вдоль ряда, пакет в его руке почти успокоился, а когда проходил мимо нужного прилавка, словно дёрнул его руку вниз, и нетяжёлый груз в пакете повис камнем. Здесь, этот.

Самому ему через пару недель исполнялся тридцатник, уже и банкет в кафе намечается. Этому было лет сорок пять. Здоровый, крупный мужик с животом, с виду не скажешь, что есть на его совести какие-либо совсем уж тёмные дела. Ну, может, мутит-крутит по мелочи. У самого дома, поди, трое по лавкам сидят, а летом вообще на даче помидоры окучивает, а не на девок слюни пускает.

– Интересует что-то? Подсказать? – начал мужик обычную для всех базарных торгашей песню. – Вот кожа турецкая – подороже, вот из Польши – подешевле. Вам ботиночки зимние? Сейчас подберём, какой размер носите?

Он нехотя отвечал на вопросы, помня о том, что бабка велела вывести торгаша из себя. Приценивался к женским сапогам за каким-то лешим. Жена от него давно свалила вместе с детьми. Тыкал пальцем в сапоги высокие и в низкие, с высоченными каблуками и в бабкины чуни по виду. Просил расстегнуть, показать мех. Торгаш мял голенища, показывая качество кожи – никаких заломов. Если не верит, что натуральная, грозился поджечь и показать, что настоящая кожа не горит, а кожзам плавится. Обещал цену скинуть, если возьмёт две пары. Даже если одну возьмёт, тоже скинет.

– Да возьмите померьте! – тянул к нему ботинок продавец. – Я вам картоночку подложу.

Но бабка велела ни к чему руками не прикасаться. А торгаш уже вышел из-за прилавка и чуть ли не всовывал ему в руки свой несчастный ботинок.

– Нет, спасибо, – покачал головой он. – Ещё похожу посмотрю.

– Ну, возвращайтесь, если что, – мужик не выглядел обиженным или раздражённым, а торчать тут дальше не имело смысла. Либо меряй башмаки, либо уходи.

И он зашуршал пакетом. Сделал вид, что решил закурить. Нагнул голову к ладоням, прикурил, сказал:

– Спасибо, всего хорошего, – и развернулся в сторону от прилавка.

– И вам не хворать! – ответил мужик с явной издёвкой в голосе, мол, ходят тут всякие, ничего не берут, только время отнимают.

Кошелёк остался лежать метрах в двух от прилавка. «Не поднимет», – промелькнуло в голове.

А через несколько дней понеслось. Шуму, как пообещала бабка, было много. Все газеты и телеканалы показывали фоторобот. Тот, кто был на нём изображён, более походил на того мужика с рынка, а не на него. Вроде как менты опросили тысячи свидетелей и составили этот «портрет». Ему даже немного обидно стало: кого это они опросили, интересно, если нет никакого сходства с ним? Ведь были и такие там мартышки, которые кто грубо, кто вежливо послали «помощника с поступлением» куда подальше. Неужели этих не опрашивали?

В ориентировках стали писать, что преступник может передвигаться на белом автомобиле. Тут уж у него сердце как следует ёкнуло, в ближайшие выходные поехал в город на автобарахолку и в тот же день, не торгуясь, продал свою «шаху́». Отдавал спешно, задёшево, словно сдирал с себя грязную одежду. Потом в город прилетел большой прокурорский начальник из Москвы, выступил по телевизору. Смотрел с экрана прямо в глаза и говорил, что он всё про него, то есть про этого маньяка понял, как он действует, и через десять дней непременно его возьмёт. Аж сочилась морда прокурорская этой уверенностью.

Через десять дней у него как раз тридцатилетие. Не сделает он прокурорскому начальнику такой подарок – отметит юбилей на воле, а там посмотрит. Речь эту самодовольную слушал, стиснув зубы, затаив дыхание, сцепив руки в замок. Ну что, бабаня, не сработал, видать, твой переклад? «Обожди, – прошелестело где-то по краю уха, – рано».

А чего ждать-то? Приедут сюда орлы дней через десять или раньше, шмальнут и прикончат его при попытке к бегству. «Плохо же ты о бабушке думаешь, – укорил его тихий шелест, – всё бабка да бабка. А как припекло, сразу – бабаня… Три дня жди, там увидишь».

Все эти три дня ходил сам не свой, словно преступник перед казнью – только не как приговорённый, палачом себя ощущал. Давило на сердце что-то. Хоть бы уж тот мужик не поднял кошелёк-то. Пусть бы запнул его кто-нибудь прохожий под прилавок, а вечером смели бы его дворники с прочим хламом и в мусор выбросили.

Через несколько дней газеты прорвало – разразился целый скандал: прокурорский смылся в свою Москву, а тот, кого задержали по делу о пропавших абитуриентках, выбросился из окна подъезда во время следственного эксперимента. Фотографию его, понятное дело, не печатали. Но по описаниям было много сходства: торговец обувью с того самого рынка, ездил на белой машине, указала на него одна из девок, к которой он подкатывал возле того самого института.

Господи, разве бывает, чтобы вот так всё совпало? Чтобы один человек принял грехи и возмездие другого? После этого он решил, что это ему такой подарок на тридцать лет судьба сделала. Или бабка. Или Господь Бог. Или сам не знает кто. Куда сказать спасибо – самой бабке или тем силам, в которые она верила и которые призвала на помощь, он не знал. И в церковь тоже не пошёл. Вместо этого сел дома, налил, сказал в пустой угол: «Вовек благодарен тебе буду». Если бы там в ответ что-то заскреблось, он бы даже не удивился. Ведь сам слышал, как лёгкий шепелявый шелест уговаривал его подождать три дня. Но бабкина тень в этот миг не стояла над его душой, может быть, отстала от него насовсем, сделав своё главное дело.

Он понял, что после случая с тем мужиком с базара след его окончательно затоптан, теперь просто живи и радуйся, что дёшево отделался, откупился. Сколько он туда денег положил – тысячу, две? С этого момента жизнь, судя по всему, обнуляется, откуп за него в виде чужой жизни принят. Стало быть, всё: никого не убивал, на ядовитом поле не прикапывал, всю жизнь до этого момента жил тихо-мирно, у всех на виду –