Крыси-мыси. История о похищенных жизнях - Елена Клишина

бог памяти, сколько лет прошло уже? Одиннадцать? – никто не выяснил, кто убил ту девку вольного образа жизни. А сейчас разве милиция по-другому работает? Бабка что-то там плела про отца одной из нынешних девок. Вот тут стоит призадуматься. Уже написали, что он и милиции людьми своими помогает, и награду пообещал за информацию о дочери или о преступнике. Но ведь не зря говорят, что бабка надвое сказала – то ли будет, то ли нет. А что умерла через несколько дней после того как о смерти своей ему возвестила, так просто старая уже, может, давно ей туда пора было.

Он съездил к бабке на похороны, почему-то побоялся её в этом ослушаться. Какая-никакая, а единственный человек, которому он был не безразличен. Как смогла, его к себе вызвала и судьбой его дальнейшей озаботилась. Он оставил её соседкам денег на то, чтобы провели поминки на девять дней и на сорок.

Чёрная девка эта бешеная стала ему во сне приходить, потом наяву мерещиться. Остальные тоже – то косу увидит похожую, то платьице, то юбочку. Тьфу ты! Крысы стали во двор захаживать. Он уже приманки отравленные везде разложил, а они всё прут. Однажды привиделось, что крыса в зубах тащит такой браслетик самодельный – сейчас вся молодёжь их носит – из мелких бусинок, даже у дочек его такие есть. У одной из тех девок вроде были на руке похожие. Он, когда в яму её перетаскивал, порвал один, подобрал и следом бросил. Бусинки в траву осыпались, но кто их там искать будет. И вот крыса в зубах тащит. Разве может такое быть? Между тем полем и его двором – несколько десятков километров. И бешеная эта чуть ли уже не душит его во сне.

Поэтому решил съездить, куда бабка велела, и всё сделать. Землёй заговорённой каждую обсыпал. Даже тех обсыпал, которые не из этого института были, – тех двух баб взрослых и ещё дурочек из ПТУ всяких. К ограде кладбищенской верёвочки привязал, все пять. И как отрезало. Ни снов дурацких, ни крыс вороватых, ни упрёков совести – ни-че-го. Ай бабуся, видать, дело своё знала. Он пошёл, купил конфет в магазине и раздал детям на улице на помин бабкиной души, где бы она сейчас ни была.

Приёмная кампания к тому времени уже закончилась. В деревне его все спрашивали: поступил, нет? Он сказал, что по баллам прошёл, но второе высшее теперь небесплатное, да ещё учиться по вечерам надо, каждый день после работы в город мотаться. Нет, ни по деньгам, ни по графику не проходит. Все только головами покачали сочувственно: вот и как тут выбиться простому деревенскому человеку в люди?

Ездил, смотрел – на той площади, где он всех их выцепил (её хорошо с проспекта видно), теперь не было той густой толпы разрозненного народу. Уже начался сентябрь, парни и девки сидели кучками – видимо уже все перезнакомились или встретились после каникул. По одному никто не болтался. Да и ладно. Газеты и телевизор трещали о пропаже этих пятерых девчонок: маньяк, маньяк, серийные убийства, как сквозь землю провалились и пропали все похожим образом. Был удивлён, что нашлось ещё довольно много женских трупов, к которым он не имел никакого отношения. Видать, не он один такой в городе и окрестностях куролесит. Говорил же, время сейчас такое – тёмное.

Теперь ему даже интересно стало: что сильнее, бабкино колдовство или сыскари? Задержат ли хоть кого-нибудь или его самого? Если за год не найдут, решил он, то следующим летом он ещё взбудоражит им нервишки, повторит с какой-нибудь овцой по тому же плану и посмотрит, как они побегают. А пока пускай уймутся немного.

Осталось выполнить только последнее бабкино «поручение». Голова словно раздвоилась. Одна половина говорила: «Да ладно, не боись, не найдут, не достанут, ерунда всё это». А другая строгим бабкиным шепелявым голосом вопрошала: «Тебе что было велено сделать? А ты? Чего тянешь? Судьбу испытываешь? Тебе бабка на неё латку поставила, и она пока её держит. А если латка не выдержит и судьба твоя переломится? На волосе ведь висит, покатится, тебя же и передавит».

Бабка говорила, что тем перекладом он такого же ирода накажет. А вдруг ошиблась? Это он на баб, на этих шкур крысьих обижен, потому что ни одна с ним по доброй воле не стала бы, словно на нём парша или проказа какая. А незнакомый мужик ему ничего плохого не сделал. За что ему такое? Надо увезти переклад, выкинуть где-нибудь, кто подберёт – тому и «награда». Ладно, это не к спеху.

Спустя пару дней ему показалось, что в сарае стало чем-то пованивать. Сразу самой разной дрянью: серой, гнилью, плесенью, мышами, дустом, гарью. Он обшарил все углы – вдруг куда-то заползла отравленная крыса и там сдохла. Нашёл несколько трупиков и выкинул их. Но запах не исчез. Тогда стал водить носом, чтобы определить, что протухло. И нашёл бабкин свёрток. Ткань на нём уже покрылась пятнами плесени.

«Деньги забрать, остальное на помойку», – решил он и почти уже развернул протухшую тряпку. Чёрт, стоп! Если переклад и был сделан, то и на деньгах он тоже есть. Значит, он сам на себя и переложит, что бы там бабка ни задумала. Слышал в детстве её рассказы про то, что, если на дороге или возле дома нашёл что – кольцо, брошку, крестик особенно, вещь какую-нибудь привлекательную, – брать нельзя ни в коем случае: будешь болеть какой-нибудь странной хворобой, а врачи причины не доищутся и вылечить не сумеют. Это он хорошо запомнил. Но тут ведь явно не о радикулите речь идёт.

Хорошо, увезёт, выбросит где-нибудь подальше, чтобы от вони избавиться. Как выдался подходящий день, сел в машину и поехал искать место. А чего искать? Ну, примерно туда же, где они и лежат. Сел за руль и… словно погрузился в какой-то морок. Ехал, сам не помнил как – гнал ли, соблюдал ли правила. Очнулся возле самого въезда в город. Можно и тут – остановится у каких-нибудь кустов, будто бы отлить, незаметно выкинет. Но выбрать место так и не смог: то кусты редкие, то стоит уже машина какая-нибудь. Ой, да не всё ли ему равно, кто этот кошелёк подберёт? Бабкин голос снова задолбил в темечко: делай, что велено, придурок, только попробуй выкинь. Вот холера старая, и с того света достанет!

Он сел в машину и поехал на тот рынок, рядом с которым был дворец ледового спорта.